Ретроскоп. Часть вторая. Проблемы агентов



Глава 2


          Считается, что сознания клиента и агента не взаимодействуют. Считается, что путешественник не способен повлиять на поступки своего агента или внушить ему какую-нибудь мысль. Позвольте поинтересоваться — а вы пробовали? Пытались сделать это — проводить внушение намеренно и целенаправленно, в течение больших промежутков времени? Нет! Да вы же шарахаетесь от одной мысли о подобной возможности, поскольку такие действия способны привести к изменению прошлого. А вы попробуйте! Сразу же поймете, что основной закон ретроскопии не крепче трухлявого пня.

          Статья на сайте «Кронос» в Галактической информационной сети «Глобал». Автор не идентифицируется.


          Стейбус не пошел на работу утром следующего дня: ему только что присвоили статус управляющего второго разряда, а это позволяло брать выходной когда угодно. Вместо этого он в спешном порядке разместил на доске объявлений «Ретродрома» небольшую заметку, содержавшую ключевую фразу для связи с Синдикатом. Они так условились с Агиляром на тот случай, если у Покса возникнут проблемы с «Вавилоном» или трансцессором. На имплантат и оптимизатор Стейбус пожаловаться не мог, но решил, что после вчерашнего у него есть хороший повод потревожить своего приятеля, а может быть и Блэкбэда. Что ни говори, а он безупречно выполнял данные со своей стороны обязательства: аккуратно выплачивал круглые суммы за имплантат и операцию и выступал гарантом качества «Вавилона» на подпольных сделках Синдиката с первыми желающими приобрести чудо-программу. Почему бы не воспользоваться связями?

          Ответ пришел, но весьма необычный. Ему на почту прислали хронокоординаты и пси-паспорт человека, жившего в четыреста шестьдесят втором году новой эры. Агиляр назначил рандеву в прошлом. Ладно, и где же у нас место встречи?..

          Палестина… Палестина, черт возьми! Ах, нет — Синайский полуостров. Но все равно горячо, почти рядом. Гора Закона… Еще горячее. Неужели Синдикат уже в курсе произошедшего? Впервые Стейбус задумался, а не установил ли ему врач вместе с трансцессором и кое-что еще? Да только зачем Синдикату следить за ним и выяснять, в какие именно эпохи он путешествует? Правда, и совпадений таких не бывает.

          Это подтвердилось, когда он включил ретроскоп и, введя координаты вместе с параметрами пси-ритмики агента, оказался в теле христианского монаха-отшельника. Ну, точно, обстановка соответствует.

          «Надеюсь, мне не придется второй раз присутствовать при изгнании бесов, — подумал Покс. — Неприятно, когда тебя вот так вышибают пинком под зад».

          Да, это была гора Синай, на которой, согласно Библии, Моисей некогда разговаривал с Богом. Монах поднимался вверх по ее склону, следуя изгибам узкой тропки; на отдельных, особенно крутых участках, в скале кто-то вырубил ступени.

          Вот он добрался до места и, нырнув в небольшую пещеру, сбросил с плеч тощую вязанку хвороста. Аккуратно поставил в угол довольно большой сосуд с водой. Стейбус, чьи органы чувств синхронизатор связывал в единое целое с аналогичными у монаха, ощущал жажду невероятной силы. Казалось, его агент не пил целую неделю. Да он и сейчас не спешил делать это. Более того — немного отдохнув, он принялся подметать пол в пещере, расточительно сбрызгивая его драгоценной влагой из принесенного кувшина.

          При виде воды, впустую проливаемой на неровный каменный пол, Стейбус едва не потерял над собой контроль, ибо жажда от такого зрелища многократно усилилась. Пришлось срочно отстраиваться от ощущений отшельника. И вовремя — закончив с подметанием пола, тот подвесил кувшин с помощью двух веревок на вбитой между полом и сводом сучковатой жерди так, что он превратился в импровизированный рукомойник. Впрочем, не такой уж импровизированный. Одна веревка крепилась к подобию деревянной педали, грубо изготовленной из половины полена. Прижимая педаль ногой, монах стал умываться — долго, тщательно, и Стейбус подумал, что будь он по-прежнему в полном контакте с ним, то непременно сошел бы с ума; если не сразу, то уж непременно тогда, когда отшельник, завершив омовение, вытерся куском грубой ткани и отошел от кувшина, так и не выпив ни капли воды.

          Причину подобного мазохизма Стейбус уразумел не сразу, но потом до него дошло, что весь ритуал служит непременным атрибутом практического курса по умерщвлению плоти — так, как это понимали в древности. Некоторые монахи, работая весь день на жаре в условиях пустыни, не только не пили ничего от рассвета до заката, но еще и ели соль — причем насухо. Покс тут же вспомнил известный ему эпизод из жизни ливийских отшельников — одного из них подвергли порицанию за то, что он, не в силах проглотить ком соли, смочил ее водой, превратив в кашицу, и так стал есть.

          Покончив с уборкой и умыванием, отшельник двинулся вперед, во тьму, и только тут Стейбус понял, что пещера состоит из двух частей — первая была естественного происхождения, а вторая вырублена в скале, и в нее вел узкий ход, на полпути поворачивающий под прямым углом. Тут горела лампада и была постель, если только кусок невыделанной верблюжьей шкуры с плоским камнем вместо подушки кто-то мог назвать постелью. Икон не видно: или монах не нуждался в них, или иконопись не получила еще широкого распространения у насельников Синая. От шкуры на полу жутко воняло падалью.

          — Здравствуй, Стейбус, — сказал вдруг Агиляр. — Как тебе местечко? Уютно?

          По времени ретроскопа прошло сорок минут — многовато для заранее назначенной встречи. Агиляр уловил мысль и поспешил добавить:

          — Я не опоздал. Мог бы придти раньше, хоть секунда в секунду с тобой, но захотел дать тебе освоиться. Ты же любишь.

          Стейбус промолчал. Такой способ общения — в сознании человека из прошлого — был ему непривычен, ведь исследователи никогда не применяли его специально, даже сенситивы. Случайные встречи имеют место, но они редки, и чаще всего проходят незамеченными одной из сторон. А вот у нелегалов это обычная практика. Отследить разговор невозможно, если не знаешь хронологических и психосоциальных координат агента с точностью до нескольких минут, что гарантирует высокую степень секретности. Таким способом всемерно пользуются проводники: встречаются со своим подопечным в хорошо известной им зоне и ведут дальше по цепочке агентов.

          Отсутствие навыка общения внутри чужого сознания приводило к тому, что Стейбусу требовалось значительно больше времени для усвоения информации и формирования ответа, чем обычно бывает при мыслесвязи. Любое действие, совершаемое отшельником, мешало сосредоточиться, приковывало к себе внимание. Усилием воли он перевел дисциплинатор трансцессора в экстренный режим — стало легче.

          — Сразу бы так, — одобрил его решение Агиляр. — А для чего, по-твоему, существуют дисциплинаторы?

          — Не в том дело. Я и в реальности редко пользуюсь мыслесвязью. Обычный комплекс бывшего нормала. Со своим соседом-сенситивом — и то вслух разговариваю.

          — С Кену Струво? Диспетчером «экстры»?

          — И это знаешь? Вы что, в Синдикате, досье на меня собираете?

          — Я не знал. Блэкбэд знает. Он же мне и рассказал о той передряге с изгнанием бесов, в которую ты угодил. Интересен ты, видишь ли, Блэку. Не знаю почему. Помнишь, как мы познакомились?

          Конечно, Стейбус помнил. Он вышел на Агиляра через общих знакомых в «Глобале», на «Ретродроме», когда тот еще захаживал туда, приторговывая подпольными лингвистиками и оптимизаторами. Сперва общался с ним там, потом встретился в одном из объединенных кварталов столицы. Затем стал встречаться регулярно, время от времени приобретая нужные ему программы, которых больше нигде нельзя было достать, и обмениваясь с ним интересными хроноплатформами.

          — Хочешь верь, хочешь нет, но он меня предупредил о предстоящем знакомстве с тобой за месяц до самого события, — сообщил Агиляр.

          — Выходит, он меня на тебя специально вывел? Но я уверен, что действовал самостоятельно.

          — Конечно, самостоятельно, — согласился Агиляр. — Это и удивительно. А посему — удивись один раз и прекрати. Я тебе уже говорил, что Блэкбэд есть особое явление в мире ретроскопии… и вообще в мире.

          — В мире… — вдруг прошептал монах. — Помоги мне, Господи, в мире душевном пребыть!

          Будь Стейбус в этот момент в собственном теле, а не в чужом, он вздрогнул бы от неожиданности. Отшельник поднялся с пола, где сидел, обхватив колени руками, и забегал по своей келье.

          — Как он здесь живет? — удивился Стейбус. — Ну и вонь!

          — Воняет от верблюжьей шкуры — да ты, наверно, понял, — отозвался Агиляр. — А знал бы ты, сколько в ней насекомых! Когда шкура засохнет и перестанет источать сей незабываемый аромат, он ее выкинет и приобретет у кочевников новую, причем потребует, чтобы шкуру сняли с прирезями и не выскабливали. У нашего отшельника есть мешочек с золотыми монетами, которые он…

          — Ради всего — зачем он это делает?!? Ему что — приятно жить словно червяку в куске тухлого мяса?

          — Ты ничего не соображаешь в религии, а еще историк, — осуждающе заметил Агиляр. — Тут все дело в духовной практике и тех целях, которые ставит перед собой христианин-аскет. Главная задача — отречься от мира и от всего, что может к нему привязать душу или доставляет удовольствие. Лучше всего вести себя так, будто ты уже умер, и вот-вот предстанешь на Господень суд. Такое состояние разума называется «память смертная», и достичь его живому человеку, сам понимаешь, нелегко. На помощь приходят всяческие уловки, например — ношение власяницы, надетой на голое тело. Власяница, чтоб ты знал, это одежда, изготовленная из грубой верблюжьей шерсти, и таскать ее на себе в условиях субтропиков может только настоящий подвижник. Тело жутко потеет, зудит, потом покрывается струпьями; верблюжий волос вызывает раздражение на неповрежденных участках кожи, а стекающий пот еще больше разъедает язвы, делая мучения почти невыносимыми. Подумай, можно ли получать удовольствие от жизни, нацепив подобную одежку? В то же время власяница хорошо защищает от ночного холода, ведь в пустыне ночью температура нередко опускается ниже нуля. В ней недостаточно тепло, чтобы монах чувствовал себя комфортно, мерзнет он все равно, зато почти наверняка не подхватит воспаление легких. Днем, под палящим солнцем, власяница, подобно всякой плотной одежде, спасает от теплового удара…

          — Ну а причем здесь протухшие шкуры?

          — Всему свое время. Итак, отшельник отказывается от своего имущества, общения с женщинами, оставляет близких, семью. Истязает себя при помощи власяницы или вериг, мерзнет ночью, страдает от жары днем, но не настолько сильно, чтобы взять да и протянуть ноги по причине физических мук. Белый свет ему не мил — а тебе понравилась бы такая жизнь? Через пару лет он уже всей душой стремится в лучший мир, да оно и понятно — что ему здесь терять? Однако страх смерти преодолеть нелегко. Но можно к нему привыкнуть… Для этого и нужна шкура. Другие отшельники пользуются чем-то еще, к примеру, спят в собственноручно вырытых могилах, а мы здесь имеем дело с частным изобретением нашего нынешнего агента. Каждый раз, ложась спать, он представляет, что уже умер, и его тело гниет, чему помогает мерзостная вонь — все очень натурально и не приходится напрягать фантазию. Фантазию напрягать вредно. Одна из целей подвижников как раз в том состоит, чтобы избавиться от любых мечтаний и посторонних мыслей, максимально отчистить свой разум, сосредоточив его на молитве.

          Монах, продолжавший во время беседы бегать от стены к стене, замер и обратил свой взор на грубо высеченный крест, освещенный неверным пламенем лампады. Поверхность скалы была неровной, тем не менее Стейбус хорошо видел, что это именно крест распятия — похожий на букву «тау», с седикулой и черепом внизу[1].

          — Он учуял нас, — сказал Агиляр. — Сейчас начнет молиться.

          — Что значит — учуял? — не понял Стейбус.

          — Услышал отголосок нашего разговора. Мыслеобразы, с помощью которых мы общаемся, нами воспринимаются опосредованно, поскольку мы используем трансцессоры; ну а монах воспринимает их напрямую, словно неясные посторонние мысли, насильно лезущие ему в голову.

          — Это невозможно!

          Отшельник прошептал слова молитвы и бросился на колени, наклонившись вперед. При этом он коснулся ладонями и лбом пола пещеры, замер так на мгновение и снова поднялся на ноги.

          — Почему невозможно, Стейбус? — удивился Агиляр. — Аскеты тратят десятилетия на то, чтобы ни о чем не думать кроме Бога, у них особая внутренняя дисциплина мышления. Такую вряд ли сможет обеспечить и мощнейший трансцессор. Фактически, они все сенситивы, просто не все знают об этом. Я, конечно, имею в виду настоящих подвижников, а не тех, кто лишь внешне им подражает. Не удивительно, что он нас чувствует. Ведь мы болтаем о посторонних ему вещах.

          — Почему о посторонних? Мы обсуждали его быт.

          — Аскеты не говорят о своем быте. Они или молятся, или заняты размышлениями о высоких материях. Вот если бы мы с тобой вели беседу в духе современной ему христианской традиции, оперируя привычными для него понятиями, он не заметил бы нас.

          Монах сотворил еще один земной поклон, потом еще, еще… Перед взором Стейбуса, видевшего его глазами, ненадолго фиксировалось изображение креста, отшельник шептал Иисусову молитву и бросался навзничь; замирал, и все повторялось сызнова. Одновременно Покс обнаружил, что стал хуже слышать и почти не чувствует ударов коленей и лба о скалу, а ведь должен был. Он перевел синхронизатор в режим повышенной чувствительности — не помогло.

          — Дьявол его задери, он нам сейчас разговаривать не даст! — недовольно пробурчал Агиляр, и вдруг разразился таким потоком ярчайших мыслеобразов, что Стейбус, хотя и стоял как бы «в стороне», а поток был направлен не на него, слегка ошалел. Пси-атака шла на всех уровнях: свежий чистый воздух взамен смрада пещеры; берег реки, выходящая из воды молодая девушка; великолепные арабские скакуны, компания веселых собутыльников, добрая выпивка и нежнейший аромат копченого мяса.

          — О Господи! Избавь меня от помыслов бесовских! — воскликнул монах, на секунду замирая в стоячем положении, а потом бросился на колени и ударил лбом в пол с такой силой, что Стейбус, только что включивший синхронизацию ощущений на сто процентов, на минуту потерял ориентацию в пространстве. Несмотря на это, он почти не почувствовал боли, хотя монах приложился к скале очень крепко.

          — Помоги-ка мне… — пропыхтел Агиляр.

          Он продолжал свою направленную мыслепередачу, сопровождая ее столь достоверными и красочными картинами царских чертогов, роскошных пиров и обнаженных женщин, что все в целом напоминало хорошо смонтированную художественную пси-постановку.

          — Что ты делаешь? — удивился Стейбус, наблюдавший за его действиями.

          — Разве сам не понимаешь? Мешаю ему сосредоточиться. Ты же видишь, что мы теряем контакт с его органами чувств и стали хуже слышать друг друга?Если так пойдет дальше, то вскоре мы окажемся наглухо заблокированы в его сознании.

          Агиляр говорил правду. Нарушение синхронизации Стейбус заметил давно, а сейчас обнаружил, что слышит своего собеседника как сквозь сильные радиопомехи. Монах продолжал молиться. Агиляр усиливал натиск. Образы становились все ярче, картины пиров — привлекательнее, девушки — все более соблазнительны даже по меркам достаточно высоких в этом плане запросов Стейбуса.

          Отшельник вошел в ритм и клал поклоны с механической равномерностью. Пауза — чтение молитвы — поклон — пауза. Встать на ноги — чтение молитвы — поклон…

          — Долго он так может? — поинтересовался Стейбус.

          — Взгляни внимательно сам, — предложил Агиляр. — Это его обычное место для молитвы.

          Пауза — встать на ноги — чтение молитвы… Стейбус увидел перед собой каменный пол. В тех местах, где его касались колени, ладони и лоб отшельника, в скале были ямки с пологими краями глубиной в четыре пальца.

          — Вот это да! — поразился Стейбус — И сколько поклонов надо, чтобы так продолбить скалу?

          — Не знаю, — ответил Агиляр сквозь помехи. — У таких ребят две – три тысячи поклонов за день — обычное дело. У некоторых — больше. Этот сидит в пещере уже лет сорок и все время молится… ДА ПРЕКРАТИ ТЫ СВОЙ БУБНЕЖ, УРОД ПРОКЛЯТЫЙ!

          — Не остави меня, Боже, милостию своей! — запричитал монах. — Отгони прочь бесов нечистых и всю силу диавольскую!

          — А ХРЕН ТЕБЕ!!! — азартно крикнул Агиляр, посылая мыслеобраз человекоподобной свиньи с длинным хвостом и покрытым дымящейся кровью трезубцем, зажатым в когтистой лапе. Пси-атака была такой силы и напряженности, что Стейбуса, несмотря на экран, зацепило краем волны; а отшельник, должно быть, уловил нечто большее, чем просто слабый отголосок, поскольку замер и боязливо огляделся вокруг. Связь между двумя путешественниками сразу заметно улучшилась. Покс ощутил тупую ноющую боль во лбу, передающуюся ему от агента.

          — Ну чего ты к нему привязался? — с упреком сказал он Агиляру. — Давай лучше уйдем отсюда. У меня есть о чем тебя порасспросить. Ты только что продемонстрировал мне феномен прямого взаимодействия между клиентом и агентом. Фактически — нарушил неприкосновенность прошлого. Это новость, которую стоит обсудить.

          — Для меня это давно уже не новость, — проворчал Агиляр. — Как и для многих других временщиков. Просто вы там совсем закисли, в своем институте. Надо следить за последними достижениями коллег, пусть они и нелегалы. Заходил бы на «Ретродром» почаще…

          — Тем более. Вот и просветишь меня. Где встречаемся?

          — Ладно… Раз уж я настроился сегодня тратить на тебя время… Давай через час, в Лессике, у главного восточного туннеля на шестой уровень квартала С-2. Потом вместе спустимся пониже.

          — Хорошо, — согласился Покс.

          — Ты в норме? Этот пещерный индюк тебя не сбил с катушек?

          — Я в порядке. Через час, в Лессике.

          Агиляр пропал из сознания монаха сразу, словно его сдуло. Стейбусу потребовалось около минуты, чтобы сориентироваться в изменившемся до неузнаваемости сознании аскета и построить канал обратного перехода. Он нырнул в свое время, а отшельник провел раскрытыми ладонями по лицу, словно совершал омовение, возблагодарил Бога и продолжил молитву.