Свежий взгляд на привычные вещи

 
 

СТЕПЕНЬ ПРЕВОСХОДСТВА. Часть первая. ДОМ БОГОВ


  
Глава 8. Свежий взгляд на привычные вещи
  
  
          Герман Левицкий был в очень плохом состоянии. Впервые после схватки с неизвестным хищником и гибели его сына, он пришел в себя спустя несколько часов. Его куда-то несли — перед глазами мелькала трава, прелые листья на земле, ветки кустарника, шагающие босые ноги и часть обнаженной мускулистой спины человека, который нес его на плече. Второй раз Герман очнулся вечером, лежа неподалеку от горящего костра на подстилке из сухой листвы. Рядом стоял молодой смуглокожий парень с красивым, мужественным лицом. Из одежды на нем была лишь набедренная повязка. Утром он увидел того же парня, одетого в куртку, закрытую спереди, и длинными, до самых запястий, рукавами, но с большим вырезом на спине; он привязывал к ногам с помощью широких кожаных ремешков некое подобие ковбойских чепсов[1], сделанных из темно-зеленой, с черными разводами чешуйчатой кожи. Одежда для ходьбы по колючим кустарникам, догадался Герман.

          Шли долго, много дней. То есть, шел незнакомец, а Герман лежал у него то на одном плече, то на другом. Парень часто останавливался, давал смотрителю отдохнуть и поил его горьковатым напитком с ментоловым привкусом. Потом Левицкий обнаружил себя лежащим на подстилке из травы в небольшой, искусно построенной хижине с простым открытым очагом посредине. Рядом стояла девушка такой неописуемой красоты, что Герман подумал, что попал на небо, а это — богиня любви Афродита. Впоследствии он не раз видел Афродиту и другую девушку с милым детским лицом. Они носили нечто среднее между набедренной повязкой и длинными шортами, бюст прикрывала расшитая мелкими раковинами одежда из тонкой чешуйчатой кожи, похожая на обычный топик. Девушки кормили его вкусной жидкой кашицей из сосуда, изготовленного из половинки неизвестного плода или ореха, и поили тем же горьким отваром. Позже Герман решил, что в отваре содержались наркотические вещества, поскольку ни по дороге, ни лежа в хижине он совершенно не чувствовал боли, только ужасающую слабость. Не находилось сил и пальцем шевельнуть, но две его «сестры милосердия» ухаживали за ним просто отменно. Позже, когда он окреп настолько, что смог жевать, девушки начали давать ему в придачу к кашице ломтики лепешек, которые они пекли на тонких плоских камнях в очаге на улице, возле входа в хижину. Очаг внутри жилища ни разу не использовался. Скорее всего, на нем готовили пищу только во время сильных, затяжных ливней в период дождей. Красивый незнакомец, принесший сюда Германа, очевидно — хозяин хижины, появлялся дома нечасто, и обычно лишь для того, чтобы улечься спать на своей подстилке. Кроме него заходили несколько мужчин, все — зрелого возраста, с суровыми смуглыми лицами, носившими печать спокойного достоинства и гордости, еще бывал высокий старик в длинном белом одеянии из тончайшей, искусно выделанной кожи. Ни детей, ни других женщин, кроме Афродиты и второй девушки, Левицкий не видел, хотя за стенами хижины постоянно слышались детские голоса и женский смех. Туземцы, думал он, я попал к туземцам. Откуда они здесь? На территории его сектора аборигены жили очень далеко от того места, где они с сыном разбили лагерь и столкнулись с монстром; значительно дальше, чем незнакомец мог донести его оттуда даже за месяц. Вот новость для специалистов по контактам, подумал он. Когда они узнают… Если узнают, поправил Левицкий сам себя. Долгое время он не был уверен, что выживет: ощупывая слабой рукой перевязанное горло и плечо, он пытался определить, насколько серьезны раны. Нижняя часть лица тоже здорово пострадала. И он совсем не чувствовал уверенности в том, что хочет жить.

          Эрик… Его Эрик. Откушенная чудовищем голова сына, лежащая отдельно от тела. Картина, преследовавшая Германа и в полузабытье, и в бреду, и наяву. Эвелин… Что он ей скажет?

          А сможет ли он вообще говорить? Через изувеченное горло даже дышалось трудно, голосовые связки не слушались совсем. Как только Левицкий начал связно мыслить, он проверил, на месте ли рация, прицепленная к уху, и попытался позвать киб-мастера своего спецкостюма Сапсана. Получилось невнятное шипение, но Сапсан понял его и откликнулся:

          — Пришел в себя? Живуч, смотритель. Я поддерживал тебя как мог, но ты слабо реагировал на препараты. Ты потерял огромное количество крови, и если б не туземец, непременно умер бы. Смею заметить, что их средства по уходу за ранеными не оставляют желать лучшего. Особенно в твоем положении. Бальзам из трав, которым тебя поили, настоящее чудо. Содержит биологически активные вещества растительного и животного происхождения, с необычным действием на организм. Состав, согласно предварительному анализу по косвенным данным — твоим реакциям на него… — Сообразив, что Герман вряд ли разберется, да и не нуждается сейчас в технических подробностях, Сапсан прервал доклад и сказал: — Влияет на ткани тела — живые! — как консервант. Чудовищно замедляет все биологические процессы. Когда туземец тебя перевязал и напоил этим составом впервые, твое сердце начало биться с частотой один раз в минуту, а кровь стала густой, как сметана. Ты впал в состояние, близкое к летаргии. Напиток и вправду будто законсервировал тебя изнутри, иначе ты неизбежно погиб бы при столь варварском способе транспортировки — согнутый пополам и вниз головой. С твоими-то ранами!

          Как и любой киб-мастер сотрудников СОЗ на Тихой, Сапсан обладал необходимой суммой знаний об аборигенах, включая знание их языка — на случай незапланированных контактов. Подобные контакты признавались крайне нежелательными, как способные нарушить нормальное развитие чужой цивилизации, но все же… Герман узнал, что его спасителя зовут Агизекар, или просто Аги; милую девочку с детским личиком, которую он про себя прозвал Ручеек за нежный журчащий голос, звали Капили, что в переводе с языка туземцев как раз и означало — «Поющий родник». Афродиту звали Флиенти. Она, вроде, являлась невестой Агизекара, но Левицкий уяснил, что данный вопрос не решен окончательно; а Капили приходилась ему сестрой. Самого Германа все они называли между собой Богом-с-неба.

          Заботу девушек о нем Герман считал выше всяких похвал. Капили находилась при нем почти неотступно, отлучаясь лишь тогда, когда ее сменяла Флиенти. Они кормили его мизерными дозами, но девять раз в день, перевязывали раны, переворачивали с боку на бок, меняли или взрыхляли подстилку из травы, чтобы лежать было мягче, делая все это с ловкостью профессиональных медсестер. Левицкий не уставал благодарить изобретателей спецкостюма и современную, вмонтированную в его комбез технику, избавляющую их от необходимости убирать из под него нечистоты. Девушек, похоже, ничуть не смущала задача по уходу за Богом-с-неба. С детства привыкнув заботиться о соплеменниках, пострадавших от клыков и рогов животных, они и ему оказывали те же услуги — не больше и не меньше. Не догадавшись, как снять с Германа странную одежду, они заливали раны сквозь прорванные зубами зверя дыры в комбинезоне густой, похожей на смолу пастой, и накладывали повязки поверху. Вскоре его начали подкармливать бульоном и кусочками зажаренного на костре мяса. Сапсан сказал, что меню составляется девушками так, чтобы пища оказалась максимально разнообразной за один прием. Только мяса подавалось три — четыре, а иногда и семь — восемь сортов. Левицкий нашел, что отказываясь, в отличие от своих сослуживцев, от браконьерской охоты в заповеднике, он много потерял. Иногда доводилось пробовать настоящие деликатесы, способные украсить стол в любом ресторане. Из переведенных Сапсаном разговоров он понял, что Флиенти ежедневно обходит поселок, собирая дань в пользу раненого, причем ничего не приходилось выменивать, продукты отдавали даром.

          Медленно оправляясь от ран, Левицкий начал мало-помалу интересоваться происходящим вокруг него.

          Сапсан сообщил, что с момента схватки с хищником до того дня, когда Герман смог самостоятельно подняться со своей подстилки и сесть, привалившись к опоре хижины, прошло девяносто семь независимых суток.

          — Так долго! — удивился он. — И что же, меня не искали?

          — Искали. Туземец забрал тебя сразу после схватки. Клаус Кнохен прибыл первым, но вы были уже далеко. Первые сутки я ловил все передачи из района посадки твоего «Беркута», прослушаешь, я их записал. Я не мог позвать Клауса или привести в действие SOS-передатчик самостоятельно, сам знаешь, и рядом был туземец. У Комиссии по Контактам свое мнение относительно несанкционированных встреч с ними… Ты находился вне опасности, по крайней мере пока он за тобой ухаживал. Поправишься — уговоришь аборигенов отвести тебя подальше в лес и оставить одного. Передашь сигнал — катер с орбиты прибудет в течение часа.

          В течение часа! Можно плюнуть на запреты Комиссии и нажать на кнопку вызова теперь же; через два часа он окажется на главной базе СОЗ, а через три — встретится с Эвелин. Встретится… и что он ей скажет?

          Что не смог уберечь их единственного сына?

          Левицкому захотелось взять пистолет и застрелиться. Но пистолет он выронил во время схватки с монстром. Нет, он не в силах взглянуть Эвелин в глаза. Она узнала о смерти сына, пускай и его считает мертвым. Это лучше, чем быть рядом, ежедневно вспоминая… Как они смогут жить по-прежнему? Как он сможет жить по-прежнему?

         

          Когда Герман стал самостоятельно передвигаться, он выходил из хижины и часами сидел, привалившись к стене, наблюдая за жизнью поселка. Когда он проделал это впервые, тотчас же явился Агизекар — очевидно, его известили. Он сел на землю напротив Левицкого, подогнув под себя одну ногу и обняв руками колено другой. Туземец внимательно смотрел на своего гостя до тех пор, пока не решил, что тот способен к разговору, после чего прижал к груди ладонь и внятно произнес: «Агизекар Тау».

          — Герман Левицкий, — ответил за смотрителя Сапсан по громкой связи. — При официальном знакомстве, — пояснил он Герману, — полагается произносить имя полностью. В повседневном общении допускаются сокращения имен и клички. Но каждый раз, когда ты хочешь показать свое уважение к собеседнику, нужно именовать его только полностью, например: «Агизекар из рода Тау». Этим ты проявишь почтение ко всей семье человека и его уже умершим родственникам.

          Агизекар выразил сожаление по поводу смерти второго Бога-с-Неба и надежду на его скорое возрождение для жизни в Стране Богатой Охоты. Айтумайран жесток, заметил Аги, но он не мстителен.

          — Говорит специально для тебя, справедливо полагая, что ты не разбираешься в тонкостях туземной мифологии, — растолковал Сапсан. — Они считают Богов-с-Неба, то есть людей, могущественными, но не всеведущими. Айтумайран наказывает людей и богов смертью за нарушение табу; на загробную жизнь его гнев не распространяется. Другой бог, которого они называют Повелитель Питонов, способен непрестанно возрождать человека к жизни для новых и новых мучений.

          «Вот мерзавец», — подумал Герман.

          Беседа текла мирно и неторопливо. Другие жители деревни, проходя мимо, бросали на них любопытные взгляды, но не подходили близко и не вмешивались. Левицкий четко произносил слова про себя, открывая рот; Сапсан, улавливая системой датчиков костюма микросокращения мышц голосовых связок, реконструировал текст и переводил на туземный язык. Агизекар быстро догадался, что его собеседник только шевелит губами, а голос исходит из динамика, встроенного в комбинезон.

          — «У Богов-с-Неба много волшебства, — перевел Сапсан. — Твоя одежда разговаривает за тебя, но губы произносят совсем другие слова». У туземцев чрезвычайно чуткий слух, — прибавил он. — Иначе они не смогли бы говорить на своем удивительном языке. Слов немного, но каждое многозначно и произносится в разных случаях с разной интонацией. Разговаривать так без специальной тренировки землянам невозможно — тебя обязательно неправильно поймут. Попробуй в разговоре произносить наиболее важные слова с заглавной буквы — трудновато, верно? И еще труднее такой язык понимать. Но в речи туземцев множество подобных нюансов. Лингвистам пришлось поломать головы, пока до них дошло. Семь основных тональностей произношения и сорок девять дополнительных, не считая исключений. Одно только слово «Бог» имеет более шестидесяти первоначальных значений, дополнительных — не счесть. Язык невероятно емкий, письменность настолько запутана, что ученые пока до конца не разобрались.

          Левицкого поразило и другое — допустим, нетрудно различить, откуда идет звук; но Агизекар, без труда читая по губам, понял, что они шевелятся по иному, совсем не в такт словам. Мало того. Он улыбнулся и довольно точно воспроизвел вслух часть «молча» сказанной Германом фразы на универсальном, только с каким-то механическим тембром. Необычные способности для парня из каменного века…

          — Просто его ухо способно уловить вибрации артикулятора комбеза, — пояснил Сапсан. — Поэтому он может слышать твой голос так же, как его слышу я.

          Хотя Левицкий и прошел обязательный для каждого сотрудника заповедника «Тихая» курс по культуре и истории развития местной цивилизации, но впоследствии мало интересовался туземцами, так как отношения с ними лежали вне профессиональной сферы деятельности смотрителей. Почти все позабыв, он пользовался теперь информацией, предоставляемой Сапсаном, и собственными наблюдениями. Герман с немалым удивлением обнаружил, что аборигены вовсе не такие темные неразвитые дикари, какими он считал их раньше. Акимики-теру — «Лесные люди» — в поселении которых он оказался, свободно владели многими ремеслами; в том числе — искусством изготовления каменных сосудов самых необычных и сложных форм. Они возделывали землю, шили прекрасную одежду из кожи настолько тонкой выделки, что она поспорила бы качеством с продукцией современной земной промышленности, вооруженной последними достижениями науки. Рассмотрев на просвет кусок кожи, приготовленный для рукоделия, Левицкий разглядел на нем фантастический рисунок из сотен дырочек, и второй, фоновый, из тысяч мельчайших сквозных отверстий, через которые и комар носу не просунул бы. Так вот почему старик в белом — местный шаман — умудряется не свариться заживо в своей длиннополой амуниции в условиях тропической жары! Остальные мужчины, несмотря на хорошо заметные различия в социальном статусе, ходили в набедренных повязках. Большой популярностью среди женщин пользовались всевозможные украшения из мелких раковин, речного жемчуга или плетеной кожи. Киб-мастер рассказал Герману, что степные племена кочевников владеют кузнечным ремеслом, обеспечивая металлическими изделиями самих себя и племена Акимики-теру. Еще дальше, за саваннами, лежал пояс умеренного климата, где проживали народы Болотных людей, у которых уже имелись небольшие города. Настоящими дикарями можно было считать лишь племена Шикан-ден — «пожирателей мертвых», обитавших обособленными группами на западном побережье континента.

          Но больше всего Германа удивила внутренняя культура аборигенов и их, без преувеличения, высокие моральные принципы. Все были вежливы друг с другом, и особенно — с уважаемыми людьми племени. Какие-либо вольности и грубость в отношении женщин не допускались. Воровство и отнятие чужого имущества силой отсутствовали совершенно, даже целью набегов свирепых степных племен на соседние деревни никогда не являлся захват добычи и пленников — война считалась лишь необходимым проявлением доблести и священным делом, угодным богам. Рабский, и вообще принудительный труд не использовался, каждый работал и охотился сам. Понятие о праве собственности туземцы имели, и вполне конкретное, но запросто делились с нуждающимися всем необходимым без всякой платы, и такого понятия как «дать в долг» у них вовсе не было. Обман в торговле, пусть и с враждебными племенами, считался последним делом; сказать неправду даже личному смертельному врагу означало навлечь на себя вечный несмываемый позор. Наблюдая день за днем за бытовыми сценами из жизни этих обладающих врожденным чувством собственного достоинства, безупречно честных людей в набедренных повязках, но с манерами аристократов, Левицкий засомневался — кого же с полной уверенностью можно назвать цивилизованными — туземцев Тихой или землян? Помня кое-что из истории Средних веков и Древнего мира, Герман теперь склонялся к мысли, что именно первых. Даже человеческие жертвоприношения, практиковавшиеся большинством здешних племен, особенно кочевых, выглядели безобидными и, можно сказать, гуманными по сравнению с деяниями римских императоров, зверствами инквизиции и языческими культами Земли. Обряды жертвоприношения у всех племен были примерно одинаковыми, с небольшими вариациями. Человека поили наркотическим напитком, притупляющим сознание и приводящим в состояние эйфории; жрец умерщвлял его практически мгновенно, отрубая голову.

          Отношение аборигенов к живым существам согрело бы душу любого, самого рьяного защитника природы. К животным, и даже растениям, они относились не только бережно, но как к равным себе. Беседуя при посредничестве Сапсана с Агизекаром, Левицкий узнавал удивительные вещи.

          — Закон запрещает охотиться подолгу на одних и тех же животных на одном и том же месте, — говорил Аги. — Нельзя собирать с дерева все плоды подряд. Собирая яйца в гнездах птиц, надо брать только половину. Если человек умирает от голода, он все равно не должен добывать в пищу животных, на которых шаман запретил охотиться… Жизнь человека в глазах Бога не более ценна, чем жизнь ящерицы. Человеку лучше умереть без пищи, чем нарушить табу. Угодив духам, человек отправляется после смерти в прекрасную Страну Богатой Охоты, а отступник навлечет на себя их гнев и все равно погибнет.

          Такая бескомпромиссность в вопросах соблюдения правил потрясла Германа. Он припомнил отношение к природе человека на своей собственной планете, где люди едва не уничтожили все живое. Потом земляне вышли в космос и с тех пор оставили после себя десятки планет с непоправимо нарушенной экологией и выработанными недрами. Не помогали ни самые строгие законы, ни жесткий контроль правительства.

          Туземцам же было достаточно одного слова шамана. И ведь не за страх — за совесть слушаются… Вникая в прочие порядки, заведенные у аборигенов, Левицкий уважал их все больше и больше, они заслуживали уважения — без всяких скидок. Одновременно у него возникало все больше сомнений в правильности пути, выбранного его собственным народом. Не в том, как поступали отдельные люди в отдельных случаях, не в том, как вело себя все человечество в определенные периоды своей истории, но именно в правильности выбранного пути в целом. Неловко и тяжело, словно огромные камни, ворочал Герман в своей голове несвойственные ему ранее мысли.

          Мы на родной планете вечно воевали друг с другом — за что? Только ли за место под солнцем? Нет; за религиозные догмы, которые выеденного яйца не стоят, или придуманы для своекорыстных целей сословий, каст, особо хитроумных личностей, не желающих трудиться, но хотящих хорошо жить и сладко кушать. За власть — не потому, что ее мало, а потому, что хочется больше. За чистоту расы, прикрывая собственную убогую неполноценность… Соперничали меж собой — за каждый клочок земли, за мировую гегемонию, за выход в открытый космос. Потом — за выход в Большой космос, в межзвездное пространство. Потом началась гонка за первенство между цивилизациями Галактики, хотя его никто не оспаривал. Наращивали мускулы. Увеличивали численность армии. Зачем? Ведь и так никого, сильнее нас, вокруг нет. Разве что цивилизация Сияющей Сферы. Так им до нас нет дела, они нас и знать-то не хотят… А все потому, что они ставят перед собой целью — самосовершенствование. Мы — превосходство над другими.

          Вот туземцы эти несчастные… Или счастливые? Мы для них обеспечиваем защиту, заповедник организовали. Дело, понятно, нужное, да только охраняем мы их, в основном, от самих себя. Да и слово-то какое подобрали — «заповедник». Будто они животные. Ну, а как назвать — «детский сад», что ли?.. А хоть бы и детский сад. Местные дети рано или поздно вырастут, и тогда — сможем ли мы относиться к ним, как к равным? Лучше бы заранее привыкать…

         

          Когда Левицкий оказался в состоянии свободно передвигаться, не испытывая более непреодолимых приступов слабости, он попросил Агизекара увести его подальше в лес и оставить одного.

          — Мне нужно подумать, — сказал он молодому охотнику. — Возможно, я стану говорить с другими Богами-с-Неба, нельзя вести с ними разговор отсюда.

          Агизекар не удивился и не подумал отговаривать. Он проводил Германа на большую поляну, на которой вполне хватало места для посадки катера.

          — Я вернусь сюда к вечеру, — сказал он. — И провожу тебя в поселок — ты все еще слишком слаб, лучше не ходить по лесу одному. А если тебя заберет Птица-без-Крыльев, я посмотрю то место, где она сядет на землю.

          Он ушел, а Левицкий, просидев на большой, обросшей пушистым мхом колоде целый час, наконец достал из нагрудного кармана SOS-передатчик. Глубоко вздохнул, и… спрятал его обратно, так и не нажав на кнопку экстренного вызова. Нет, никогда он не найдет в себе сил встретиться с Эвелин. Никогда. А больше его в том мире никто не ждет, а хоть бы и ждал… Герман не хотел возвращаться. С самого детства немного замкнутый, он не испытывал никакой особой привязанности к цивилизации, как к таковой. Он останется здесь.

          Левицкий до вечера просидел на поляне, слушая пение птиц и стрекотание кузнечиков; пообедал жареным мясом и лепешками, испеченными Капили; поболтал с Сапсаном. Голос приходил в норму, правда стал другим, звучал глухо, а слова выходили невнятными.

          — Пора устраиваться на новом месте жительства, — сказал он. — Как у тебя с энергией?

          — Остаток ресурса — восемнадцать процентов, — ответил Сапсан. — Почаще бывай на солнце. Отключай усилитель мышц, ты достаточно окреп. Найди ручей с холодной водой возле деревни и забирайся в него минут на пять, чтобы я мог вести подкачку за счет разницы температур. Тогда я сумею зарастить дыры в комбезе — зверь ничего важного не повредил.

          Агизекар возник рядом абсолютно бесшумно.

          — Могу я остаться с Лесными людьми? — спросил Герман. — Жить в вашем поселке вместе с вами?

          — Герман из рода Левицких желанный гость в моем доме, — улыбнулся Аги. — Идем обратно. Флиенти уже готовит тебе ужин.

***

          Разум вернулся к Паго Нвокеди значительно раньше, чем это заметили врачи. Даже раньше, чем это понял он сам.

          Паго попытался открыть глаза, но не смог. Он хотел позвать на помощь, но язык и губы не слушались. Он просто не чувствовал их.

          Пожалуй, Нвокеди испугался бы столь полной изоляции сознания от тела, если бы не обнаружил вдруг, что может видеть прямо сквозь закрытые веки. Палата была как палата, разве что зависший над ложем оператор медкомплекса, похожий на помесь многорукого Шивы с осьминогом, поражал своими размерами и числом манипуляторов, а само ложе превосходило по площади двуспальную кровать. На одной его половине покоилось в углублении залитое стабилизирующей жидкостью тело Нвокеди, а другую занимал голем — идеальная биомеханическая копия человека, до отказа накачанная энергией, способная поддерживать жизнедеятельность человеческого организма гораздо лучше, чем обычный реаниматор, и настроенная сейчас, как догадывался Паго, на его биоритмы.

          Из увиденного следовало сразу несколько выводов: во-первых, это не обычный медцентр — там оперблоки попроще; во-вторых, плохи дела культуролога Нвокеди, раз понадобился голем; в-третьих, всю картину он видит, конечно, не сквозь собственные веки, как ему показалось вначале, а откуда-то сверху, с потолка палаты — следовательно, душа все же существует, а он сам уже мертв, скорее всего.

          От полной уверенности в последнем Паго удерживало лишь два соображения: в загробную жизнь он никогда не верил, и, конечно, настоящего покойника нельзя оживить даже с помощью голема — в случае смерти пациента киб-мастер палаты уже отключил бы биогрегат и перенаправил его туда, где он нужнее.

          Реалистичный бред — вот что это.

          Однако и такое объяснение не выдержало проверки временем, поскольку помимо сверхестественной способности видеть самого себя сверху, больше ничего бредового в окружающей обстановке не было.

          Иногда в палату заходил врач, однажды пришли сразу двое, и один из них раздраженно сказал другому, что хватит заниматься глупостями после того, как картина окончательно прояснилась. И нечего ехидничать!.. Последние данные с Ульмо получены? Получены. Имевшиеся данные они подтверждают? Полностью! Сомнения остались? Нет, не осталось, а у меня их и не было, коллега… Берка уже пытались подтянуть големом; Капширо пытались подтянуть големом; Лукашова и Зильбера тоже; а Девидсон три месяца пролежал в этом свинарнике на Альт-7, без големов, без стабилизатора, вообще без ничего — и очухался как миленький. Нет, я не прошу вас превращать медцентр в свинарник! Просто начните рассуждать здраво. Синдром Тихой, милый мой… Да никто не вводил — я введу, если надо! Страшитесь такой перспективы, так вводите сами — я специалист по недугам человеческим, а не изобретатель новых терминов…

          После визита ехидного и раздраженного врачей голем убрали, а Нвокеди извлекли из стабилизатора и перевели в палату попроще. Вскоре ему стало лучше, он снова ощущал свое тело именно как свое и перестал видеть себя со стороны. Но еще раньше из разговоров медперсонала понял, что якобы потерял память.

          Это его немало позабавило. Дело в том, что чем дольше он пребывал в сознании, тем яснее припоминал все, что произошло с ним на Тихой, включая вынос его бесчувственного тела из шлюзовой камеры катера. Он даже частично помнил разговоры смотрителей между собой. Одного из них звали Герман, и этот здоровяк относился к нему, Паго Нвокеди, явно неприязненно. Потом его уложили в переносной реаниматор и увезли на главную базу СОЗ… Нвокеди немного пугало, что в такие моменты он снова начинал видеть сцены откуда-то сбоку или сверху, но в остальном они были настолько правдоподобны, что в их подлинности он не сомневался. Бегство от обезьяноподобных монстров с хвостами ящериц, ночевка в лесу и утро следующего дня вспоминались отчетливо. Однако медицинский киб, регулярно проводящий сканирование его психики, этих воспоминаний не видел — соответственно, не знали о них и врачи. Подавив первое желание их порадовать, Паго, как несколько раньше до него — Джонатан Берк, пришел к выводу, что так лучше.

          Не придется ничего объяснять. Не придется оправдываться.

          Не придется сесть в тюрьму за незаконный отстрел многоногих броненосцев, и ради этого стоило признать, что доктора в деле диагностирования и лечения пострадавших понимают больше, чем пациенты.

          Самое главное — не придется объяснять, для чего он стрелял в этих животных.

          Нвокеди сразу почувствовал себя лучше и быстро пошел на поправку. Вскоре его лечащий врач (ехидный) и заведующий отделением (раздраженный) сочли, что он в состоянии перенести космическое путешествие и отправили Паго долечиваться на Ульмо — планету, прославившуюся благоприятным климатом, целебным биополем и полным отсутствием крупных хищников.

          Никто его ни о чем не расспрашивал, учитывая опыт лечения людей, прибывших сюда с Тихой с похожими симптомами. Нвокеди наслаждался пятиразовым питанием, полным покоем и прогулками в ухоженном больничном парке. Парк являлся естественным продолжением мирных лесов Ульмо, отличаясь от них только наличием дорожек с указателями, мостиков через ручьи, отсутствием валежника да камерами на деревьях. Через каждые двести шагов — стоянки с миниатюрными карами, заранее запрограммированными везти не рассчитавшего свои силы пациента к главному корпусу, а далее — по его желанию.

          Часами просиживая на скамейках в тени деревьев, Нвокеди кормил с рук больших и добродушных, похожих на кенгуру животных, беззаботно забредавших сюда из настоящего леса. Застенчивые серые птички непрерывно сновали в ветвях над головой, прячась в листве всякий раз, когда на них падал взгляд человека, а любопытные ульмонийские белки с огромными пушистыми хвостами умело и деловито проверяли карманы Паго на предмет наличия там припрятанных орехов. Трудно было представить себе, что еще сто лет назад полторы тысячи активистов Лиги защиты природы в кровопролитных схватках с командами промысловиков отстаивали право Ульмо пребывать в своем первозданном, нетронутом состоянии.

          Нвокеди размышлял. Наверное, впервые с начала карьеры исследователя у него появилась возможность остановиться и подумать — что, как и зачем он делал до сих пор, что делать дальше, и стоит ли.

          Когда-то давно, еще будучи студентом, он обожал веселые вечерние сходки в общежитии — с хорошо или плохо сваренным чаем, с хорошо или плохо приготовленным кофе, с руганью в адрес барахлящего кухонного комбайна, с бутербродами из того, что под руку попало, и бесконечными спорами на тему — что есть основная задача культурологии, каковы приоритетные направления культурологии в двадцать пятом веке, и почему все остальные науки хуже, чем культурология. Последняя тема преобладала в том случае, если на их второй уровень забредали чужаки с других факультетов. Нвокеди очень ярко помнил один вечер — студент-археолог с простоватым лицом фермера, большую часть вечера сидевший молча, вдруг высказал неожиданную мысль: слово «культура» происходит от слова «культ», о чем нынче многие забыли. Культура в своей первоначальной составляющей тождественна зародившейся у народа религии, следовательно, понимания значения религиозных догматов для этноса в целом и верной оценки степени влияния этих догматов на сознание масс достаточно для понимания сущности любой культуры и прогнозирования развития цивилизации.

          Не то чтобы это было особенно оригинально — или особенно нелепо. Однако студент (действительно выходец из фермерской семьи с Хапи, как оказалось), высказал мысль в такой категоричной форме, словно был не жалким первокурсником, а самим профессором Шлезингером — сверхгениальным, обронзовевшим, недосягаемым и непререкаемым. Что тут началось!.. Вначале деревенщину попытались опровергнуть сразу на восемь голосов, а когда не получилось, выставили в качестве экзекутора Нвокеди. Паго самым издевательским тоном обрисовал археологу широту круга задач культурологии, глубину самого определения «культурология», не забыв беспощадно проехаться по происхождению истязуемого. Должно быть, с урожаями на Хапи неважно, раз сыновья фермеров вынуждены изучать археологию для того, чтобы найти и выкопать из земли посаженное их отцами? Без этого никак?.. Билл Дуглас с улыбкой слушал, а потом встал и ушел, на прощание обозвав собравшихся спесивыми недоумками. Студенты бросились к двери, за которой скрылся нахал, но оказалось, что тот успел заблокировать дверь с другой стороны, оставив своих оппонентов бесноваться внутри.

          На следующий день Нвокеди отыскал Билли, вызвал его на кулачную дуэль в спортзале и был позорно бит в первом же раунде. Помогая Паго подняться, Дуглас объяснил, что рос вместе с тремя старшими братьями, ни один из которых не отличался покладистостью характера. Тогда жаждавшие крови культурологи запланировали устроить обидчику «темную», наметив осуществить план сразу по окончании семестра. Но, наведя справки, вовремя узнали, что один из братьев этого парня — тот самый майор Питер Дуглас — герой Федерации, участник Лакойского инцидента и главное действующее лицо знаменитой Касталийской зачистки, после которой осталось около тысячи трупов. Вторым был Фрэнклин Дуглас, широко известный в Пограничных Мирах как Фрэнк Большие Неприятности — по слухам, первоклассный стрелок и наемный убийца. Третьим оказался Майкл Дуглас — инженер-интеллектроник, претендующий на звание лучшего специалиста в области психоневрологии биокристаллических интеллектов, а потому культурологам оказалось нетрудно убедить себя, что грех держать зло на младшего брата столь видного ученого.

          Паго спихнул с колен особо наглую белку, обшаривавшую его карманы уже по второму кругу, наклонился вперед, уперев локти в колени, и обхватил голову руками. Тут же на запястье заверещал медицинский браслет, ожил встроенный в него микродинамик, и дежурный медик центра «Гиппократ» встревожено поинтересовался самочувствием Нвокеди.

          — Все в порядке, — ответил Паго. — Просто задумался.

          — Прошу вас, не пытайтесь вскрыть «черные ящики» своей памяти, тем более наскоком, — сказал врач. — Мы понимаем, что вас это беспокоит, но не нужно слишком усердствовать.

          «Ничего вы не понимаете», — подумал Нвокеди, а вслух сказал:

          — Не беспокойтесь, доктор. Я в норме.

          — Послать вам кар? Не хотите вернуться в корпус?

          — Нет, пожалуй. К тому же, ближайшая стоянка от меня в двух шагах.

          Прав, прав был этот фермер-археолог; по крайней мере относительно цивилизации Тихой он точно был прав. Что он там толковал об уровнях влияния религиозных догматов на сознание масс? «Догматы могут иметь под собой основания, базируясь на реально существующих феноменах, а могут и не иметь. Но чаще всего имеют». Разве я сам выстроил серию экспериментов не на этом? И первый — первый же! — полностью мои догадки подтвердил. Я согрешил — сознательно, злостно, нарушив одно из самых строгих туземных табу, запрещающее трогать айтидугров, которые известны людям как многоногие броненосцы. Я согрешил и был наказан — ко мне явились разъяренные боги айту, воплотившиеся в отвратительных обезьяноящеров. Откуда, кстати, взялись эти чудища?.. Не важно, это дело биологов — выяснять, искать, ловить и препарировать… Кто такой Айтумайран? Реликт животного мира Тихой с необычной способностью к мимикрии, умеющий придавать своей шерсти красный цвет? В плане маскировки это абсурд, но для защиты охотничьей территории от соперников? Для устрашения противника или привлечения самок в брачный период? Относительно айту приходит на ум только эффект Сулейманова — на Тизифе некоторые виды весьма болезненно и агрессивно реагируют на истребление представителей других видов, с которыми живут в непрямом симбиозе. Но Тизиф — не Тихая… Жаль, что мои познания в экзобиологии так скудны; надо было завербовать себе единомышленника-специалиста. Но нет — все захотел сделать сам, не захотел делиться, а в итоге оказался здесь, изолированный от Тихой надежнее, чем если бы меня и вправду посадили в тюрьму.

          Зато понятно, почему аборигены не охотятся на айтидугров даже в священных целях, для обрядов… Стой, стой — Борисов с Родригесом ловили многоногих броненосцев и четырех забили прямо на месте на чучела. И экспедиция Борисова — Родригеса пропала в Восточном Массиве. Правда, через четыре месяца после того, как на Землю отправили чучела броненосцев и живые экземпляры.

          Эрцог ловил многоногих броненосцев, и я не думаю, что охотники его экспедиции обращались со зверями слишком нежно. Эрцог потерял несколько человек. Считается, что причиной была неудачно организованная спасательная операция.

          А те браконьеры… в каком году? Ладно, согласно сводке СОЗ, в каком-то году какие-то браконьеры, так и не пойманные смотрителями, били этих чертовых броненосцев на трофеи в числе других табуированных у туземцев животных и благополучно покинули планету…

          На меня же возмездие обрушилось немедленно.

          Как эти случаи можно между собой увязать? Не знаю; но учитывая возможность внезапного массированного нападения на лагерь Борисова и Родригеса стаи хищников, на которых и пули-то как следует не действуют, становится понятным, почему никто не успел послать сигнал бедствия… Нвокеди живо представил себе произошедшее. Ученые работают упорно, сосредоточенно, на пределе сил; часто переносят стоянку с места на место; одно из них оказывается выбрано неудачно — и вот уже только растерзанные в клочья тела валяются под плотным пологом джунглей посреди разбитого оборудования. Уцелевшие спасаются бегством. На них охотятся, выслеживают поодиночке…

          Браслет на запястье вновь запиликал, и Паго откинулся на спинку скамьи, стараясь расслабиться. За давностью лет не столь важно, как именно это случилось с Борисовым и Родригесом. Я прилетел на Тихую не пропавших без вести искать.

          Я прилетел туда заниматься туземцами. Разве так важно, насколько согласована с реальностью их религия? Они верят, что в их мифах правда все! — это важнее. Одна из самых загадочных цивилизаций, несмотря на кажущуюся простоту культуры и до невыносимости человекоподобный вид народов теру. Но их культуре уже двести тысяч лет! Невозможно, невероятно! Двести тысячелетий — и все на границе каменного и железного веков! А причины?

          Табу запрещает производить слишком много металлических вещей. У людей Ветра в мирное время нельзя заказать кузнецу новый нож, пока не сломался старый. Нельзя брать с собой больше одной стрелы с железным наконечником, когда идешь на охоту. Вот на войну идешь — бери сколько угодно! Истребляй на здоровье ближних своих. А животных — не надо… Болотные люди знают, что такое колесо, но у них нет ни одной телеги, только детские игрушки на колесиках. Табу!.. Люди Ветра приручили степных пони, но землю на них не пашут. Для них табу — возделывание земли. У Лесных людей возделывание земли не табу, но с плугом в лесу не развернешься, а рубить деревья под пашню нельзя. В умеренном поясе у Болотных людей много чего есть и помимо болот, там развернешься с чем хочешь, но у них табу на использование лошадей. Пищу готовят в металлических котлах, серебряные и золотые украшения — залюбуешься, а землю обрабатывают деревянными мотыгами.

          Попробуй, построй с подобными законами высокоразвитую цивилизацию. За миллион лет не постоишь, если они исполняются.

          А ведь они исполняются! Неукоснительно. Потому, что по лесам и долам Тихой бродит злобный звероподобный бог Айтумайран, казнящий нарушителей за малейший проступок. А чаще просто так, для порядка. Не справится он — помогут другие боги, воплощаясь в обезьяноящеров, в тигров-людоедов, в бешенных пони, сбрасывающих всадников, в диких быков, к которым не то что с единственной железной стрелой в колчане — с крупнокалиберной винтовкой нужно приближаться с опаской.

          Взбунтуется кто против тысячелетней системы табу — его принесут в жертву богам соплеменники. Взбунтуется целое племя — будет немедленно уничтожено соседними племенами.

          И разве нельзя было двести тысяч лет назад предсказать именно такую судьбу цивилизации теру, проанализируй гипотетический сторонний наблюдатель систему их верований?

          Мир туземцев принадлежит Айтумайрану. Все звери, деревья, каждая травинка — все является его собственностью. А сами туземцы — пришельцы в этом мире, арендаторы, квартиранты… Совсем как у нас в старину — «из праха ты взят и в прах возвратишься». Поэтому позволено жить только в специально отведенных местах — тогда, в награду за послушание, Айтумайран дарует тебе вечную жизнь в Стране Богатой Охоты.

          В прериях центральной части большого континента и на востоке можно селиться, а на западном побережье — ни-ни! И воины Хантагу-теру смиренно голодают в своих шатрах, если стада антилоп ушли на запад. Северная окраина Восточного Массива густо заселена племенами Акимики-теру — но в глубь леса заходить не смей. Строить лодки и плавать по Большому соленому озеру разрешено только Болотным людям, и лишь потому, подозревал Нвокеди, что их земли на востоке от второго континента отделяет такой узкий пролив, что любой мальчишка переплывет его за полчаса. Попробуй тут запрети это сделать… Но лодки длиннее сорока локтей — табу, крылья для них, то есть паруса — строжайшее табу, и все в совокупности приводит к тому, что три народа теру на обоих материках живут удивительно компактно для первобытных племен. Первый материк заселен едва на четверть, второй — на одну шестнадцатую. А как иначе жреческое сословие могло бы контролировать повсеместное исполнение закона? Но теперь, обеспечив единство табу, языка и преданий, жрецы оказались заложниками собственной системы. Пусть попробует какой-нибудь новатор из их среды ввести новые порядки — его немедленно принесут в жертву, после чего станут молить Айтумайрана о ниспослании нового шамана.

          Когда-то такая сплоченность и единодушие народов теру помогли им выжить в первобытном мире. Религия — она, на определенном этапе, не без пользы. Система запретов на добычу тех или иных животных в то или иное время года позволяла использовать природные ресурсы бережно, что очень важно для племен охотников и собирателей. Она также позволяла меньше кочевать, значит, меньше подвергаться опасностям в походе или в новых, незнакомых местах. Позже туземцы раздвинули границы своего мира, но не слишком. Дальше началось торможение прогресса…

          Человек всегда разрушитель, а Человек Техногенный разрушитель втройне. Его деятельность по отношению к природе неизменно будет носить деструктивный характер, но иначе и нельзя, поскольку сам он может быть только Человеком Техногенным, и никем больше — эволюция действует вне границ вида, а не внутри них, оставляя виду лишь приспособляемость, незначительную изменчивость. И что произойдет, если мы во главу угла поставим заботу не о себе, а о природе? Не важно, по каким причинам.

          Паго поерзал на скамейке и закрыл глаза.

          Какая теория! Прекрасная, дерзкая, способная как следует встряхнуть научный мир если не своей обоснованностью, то самой этой дерзостью! Собственно, я собирался проделать то же самое, что и Билл Дуглас на той нашей вечеринке — прийти, изложить, обозвать всех ослами и уйти. Имя я себе точно сделал бы…

          С момента становления культурологии как самостоятельной науки мы мечтали не только изучать культуры разных народов, но и сравнивать, проводить параллели между ними, предсказывать развитие человеческой цивилизации в целом и — апогей! — научиться управлять этим развитием. Выход человечества в космос всех только подстегнул — сколько новых возможностей! Но надежды на управление развеялись очень быстро, что же касается предсказаний…

          Нвокеди горько усмехнулся. Теперь, через пятьсот лет, наши прогнозы не более принимают всерьез, чем в конце второго тысячелетия. И то сказать — если двадцать разных культурологических школ выдадут по прогнозу, то какой-нибудь, глядишь, и сбудется, только попробуй угадать, какой именно?

          Но параллели мы проводить все же научились.

          А между цивилизацией Тихой и нашей собственной столько параллелей, что остается удивляться слепоте коллег, проморгавших эту золотую жилу.

          В конце двадцать первого — начале двадцать второго века земная цивилизация находилась под угрозой вымирания точно так же, как туземцы Тихой в период становления вида и зарождения культуры. По другим причинам — но именно тогда были сформированы принципы всеобщего бережного отношения к природе, исповеданием которых человечество ранее не грешило. Перенаселение, загрязнение окружающей среды и серия чудовищных техногенных катастроф поставили людей на грань гибели. И мы создали Управление по Охране Природы — монстра, державшего национальные правительства под контролем куда более успешно, чем сие когда-либо удавалось ООН. И все подчинились, причем подчинились охотно — а куда деваться, планета-то одна на всех, общая, и очень маленькая для пятидесяти миллиардов человек; и помирать, в случае чего, пришлось бы всем скопом, всем пятидесяти миллиардам. Нам нужно было заполнить Землю до краев и сделать воздух почти непригодным для дыхания, чтобы осознать это.

          И что последовало дальше?

          Жесточайшие запреты на любой вид деятельности, прямо или косвенно наносящий вред окружающей среде. Катастрофическое падение уровня жизни и неизбежная смерть сотен миллионов людей от голода никого не смутили. Шаманы из УОП вводили все новые табу, нанося беспощадные удары армейскими подразделениями сильнейших держав по непокорным. Еще десятки и сотни миллионов трупов, но оставшиеся в живых только радовались, рукоплескали регулярным жертвоприношениям, славили УОП, приветствовали Общемировой закон об обязательной эвтаназии по достижении семидесяти лет. Европейский Союз не подчинился — его упразднили. Коалиция арабских государств попробовала отстоять экономическую независимость — ее смяли силами России, США и Китая. Латиноамериканская ассоциация не пожелала ратифицировать Золотой кодекс экологии — ее поставили на колени в течение трех месяцев. Канада и Соединенные Штаты отказались принять два миллиарда мигрантов из перенаселенной Азии — и восемнадцать стран и межгосударственных объединений, в том числе и вчерашние союзники, обрушили лавины бомб на Северную Америку, а американцы так и не решились запустить ядерные ракеты.

          УОП объявило широкое освоение космоса людьми первоочередной задачей, и эта заброшенная из-за мнимой бесперспективности идея стала общечеловеческой. УОП потребовало ввести пятидесятипроцентный налог на указанные нужды, и за него на всепланетном референдуме проголосовало более девяноста процентов населения.

          Через тридцать лет после создания Управления в крупных промышленных городах стало возможно дышать без маски вне жилых помещений. Через пятьдесят лет началась масштабная колонизация миров в других звездных системах. Но УОП уже не ослабило хватки. Обязательную эвтаназию отменили, а люди, только что считавшиеся расходным материалом, базой для налогообложения и угрозой самим себе, без всякого перехода были провозглашены величайшей ценностью цивилизации. Тысячи миров ждали поселенцев, однако там приходилось несладко, и никто не хотел своей жизнью и здоровьем прокладывать дорогу транснациональным корпорациям. И УОП, уже почти столетие опиравшееся на широкие народные массы, не желающие подыхать на загаженной Земле, не желающие больше воевать друг с другом, и выяснявшее их волю с помощью референдумов, оказалось заложником созданной им системы. Крупный бизнес придавили налогами в пользу нужд терраформирования, благоустройства поселенцев и бесплатного медицинского обслуживания. Профсоюзы стали сильны как никогда.

          Люди сказали: дайте нам, наконец, жить спокойно, и УОП провозгласило принцип тождественности нации человеческому виду. Долой деление космоса на сектора! Единому человечеству — единое правительство! Первыми четырьмя президентами Земной Федерации стали бывшие директора Управления, да и впоследствии его руководители еще не раз занимали этот пост.

          Люди сказали: дайте нам нормальную, обеспеченную материальными ценностями валюту, и правительство оказалось вынуждено пойти на эту меру, выпустив в обращение так называемый «менделеевский реал», обеспеченный не только золотом, но и всеми остальными элементами одноименной периодической таблицы.

          Для экономики реал стал таким тормозом, хуже которого трудно придумать и специально. Зато люди получили свободу от изнурительного труда, направленного на пополнение изо дня в день тающих от инфляции сбережений.

          Конечно же, они стали меньше работать. Зато стали гораздо лучше жить.

          Накопил сколько нужно для безбедной старости — и на покой. Найди завтра косморазведчики планету, состоящую целиком из урана, или астероидное поле из гигантских алмазов — рухнет рынок алмазов или разорятся уранодобывающие компании, но реал не поколеблется. Не от чего ему колебаться. А для спасения рынков и промышленников можно придумать отдельную, свеженькую систему табу, запрещающую единоличное владение космическими алмазными полями и урановыми планетами.

          Люди сказали: избавьте нас от гениальных изобретений, которые в теории должны облегчить нам жизнь, но на практике несут смерть. Нам не нужны великие прорывы. Нам не нужны новые научно-технические революции. Нам нужно спокойное существование. Однообразное. Серое даже. Но спокойное.

          Трудно их за это винить.

          Новые отношения субъектов в области технологий стали примером того редкого случая, когда интересы народа, правительства и крупного бизнеса полностью совпали.

          В результате наукоемкие отрасли промышленности оказались в руках государства и под его полным контролем. Практика последовательного запрета и ограничения технологий стала обычным делом. А как еще прикажете помешать распаду едва объединившегося человечества? Космос — это не два материка на Тихой, а сто, потом сто пятьдесят, и на сегодняшний день уже более двухсот миллиардов землян четырех тысяч национальностей, говорящих на семи тысячах языков — не три народа теру. Следовательно — универсальный язык. Следовательно — законы автономий не должны противоречить Федеральному закону. Следовательно — граждане не должны иметь в своем распоряжении ничего такого, что поможет им при определенных обстоятельствах свергнуть себе на беду благое иго центральной власти…

          Что характерно, думал Нвокеди, никто особо и не жаждет его свергать. Человечество уже почувствовало, как это хорошо — быть единым целым. Бунты отдельных автономий не в счет. Везде и всегда были и будут недовольные. Есть и на Тихой свои отщепенцы — племена людоедов Шикан-ден, но они, как положено отщепенцам, вынуждены прозябать вне цивилизации. Точно так же и планетам-государствам в Треугольнике, с раннефеодальным и рабовладельческим строем, с мелкими деспотами во главе, с населением в десятки тысяч и даже в тысячи душ, никогда не сравниться с Земной Федерацией, а просуществуют они лишь до той поры, пока в их «суверенные владения» не прибудет первый крейсер ВКС.

          Запреты на высокие технологии нарушать никто не хочет, кроме отдельных энтузиастов. Зачем мучиться, если перед тобой ресурсы целой галактики, в которой и сейчас на каждого человека приходиться по одной звезде и по нескольку планет? Никто не станет добывать золото из морской воды, если на берегу его можно сгребать лопатой.

          И что мы констатируем? За триста с лишним лет нового порядка наша цивилизация развивалась количественно, а не качественно, создавая для себя жизненное пространство с одним и тем же наполнением. УОП давно превратилось в рядовую организацию — могущественную, но рядовую, однако вся освоенная человечеством часть Галактики сейчас напоминает большую копию Земли трехсотлетней давности. Только более благополучную.

          И что мы можем прогнозировать? Мы можем смело прогнозировать, не без удовольствия подумал Нвокеди, что и через тысячу лет, если ничего экстраординарного не случится, человечество окажется на том же уровне, что и сейчас. Неизвестно, протянем ли мы двести тысячелетий, как народы теру, все-таки космос это не одна планета, да и они там не стояли совсем на месте. Но половину или треть срока…

          Мы будем строить трансгалактические корабли и железные дороги. Мы будем качать газ из атмосфер планет-гигантов и продолжать использовать старые добрые двигатели Дизеля там, где нам это удобно и не запрещено УОП. Мы будем освещать темные стороны планет орбитальными зеркалами, а свои жилища — электричеством, поскольку этот вид энергии до сих пор остается самым дешевым повсюду, где есть вода и ветер. Мы будем медленно и равномерно расползаться по Местному скоплению галактик, и нам его хватит надолго. Запрещена нанотехника — обойдемся микротехникой; зато проблемы «толстых липких пальцев» и «серой слизи» нас больше не тревожат. Запрещено клонирование — ну и бог с ним, в самом-то деле…

          Медицинский браслет опять встревожено запищал. Нвокеди поднялся со скамьи и пошел в сторону главного корпуса. Нет, никогда ему уже этого не додумать, не привести к совершенству, не сказать другим. Сырая необоснованная теория выглядит так же неприглядно, как рожденный задолго до срока ребенок — это совсем не милый, вызывающий всеобщее умиление румяный малыш, а нечто отталкивающее, внушающее жалость и отвращение. Да еще и нежизнеспособное к тому же.

          А в его случае и вовсе получился выкидыш на ранней стадии.

         

          После того, как больничный режим был смягчен настолько, что Нвокеди разрешили пользоваться макроинформационными сетями, он сразу же авторизовался в своем личном виртуальном кабинете сотрудника научного центра «Тихая» и попытался систематизировать данные, накопленные в приватном разделе — ничего не вышло. Паго уже знал, что его личный киб-секретарь Маус, согласно предварительному заключению экспертов-интеллектроников СОЗ, не подлежит восстановлению. Обычный инфор никак не мог его заменить, а от нового киб-мастера было бы мало пользы. Но, самое главное, Паго просто не мог заставить себя сосредоточиться. Его мысли по-прежнему вращались вокруг Тихой, но уже, так сказать, по иной орбите. Чисто интуитивно он чувствовал, что шел к разгадке тайн планеты верным путем, только способы выбрал не те. Тут надо иначе…

          В то же время Нвокеди с некоторым удивлением обнаружил, что привычные и кажущиеся необходимыми каждому человеку вещи перестают его интересовать; характерные лично для него устремления потеряли былую привлекательность. Не то чтобы они совершенно утратили ценность в его глазах, но как бы сдвинулись с первого плана, отступив назад перед чем-то более важным, чему он пока не мог подыскать названия. Нвокеди вновь смотрел на себя будто со стороны, только теперь — в самом широком смысле, холодно и с приличной долей брезгливости оценивая пройденный жизненный путь.

          Вскоре лечащий врач разрешил ему принимать посетителей, но Паго это не порадовало, хотя и означало, что дело явно идет к выписке. Ни в школе, ни в инсттитуте, ни за те годы, что делал карьеру, он так и не удосужился обзавестись хоть одним другом, который мог бы прилететь на другую планету только для того, чтобы его навестить.

          Однако один посетитель словно дожидался решения врача. По связи он представился как Маркус Мендель из «Евгеники», опустив прочие подробности, обычно сопровождающие процедуру знакомства. Очевидно, Мендель полагал, что ученому, проводящему несанкционированные эксперименты, его имя должно многое сказать и без дополнительных пояснений. И он был совершенно прав, будучи в научных кругах весьма известным человеком.

          Для людей, подобных Нвокеди, Мендель являлся примерно тем же самым, что бог Айту-Хатамган для нарушивших табу аборигенов Тихой. Те могли, предавшись его покровительству, заслужить прощение Айтумайрана и стать хатаму — странствующими шаманами-отшельниками. Что же касается дисквалифицированных ученых, то в лице Менделя и представляемой им организации они обретали надежду на продолжение своих исследований нелегально, причем за хорошую плату. Хлопоты по восстановлению утраченного статуса, обычно многолетние и дорогостоящие, «Евгеника» полностью брала на себя.

          Паго считал, что дисквалификация ему не грозит, разве что отстранение от практической деятельности по состоянию здоровья. Тем не менее, он постарался проявить приличествующую случаю вежливость — в конце концов, Мендель проделал длинный путь ради того, чтобы встретиться с ним. Но не нашел в себе сил преодолеть свою отстраненность от происходящего, ставшую уже его обычным состоянием. И еще его настораживала оперативность, с какой Мендель появился в «Гиппократе» — через два часа после очередной диагностики! — словно об открывшейся возможности свиданий с Нвокеди ему сообщили персонально.

          Паго не удивился бы, узнав, что так оно и есть на самом деле. И, конечно, Мендель должен был давно прилететь на Ульмо и находиться где-то неподалеку в нужный момент. Если только сам не организовал встречу, оказав давление на лечащего врача.

          Свидание прошло в парке, подальше от посторонних глаз, если не считать вездесущие камеры. Однако они служили только для визуального наблюдения за пациентами; прослушивание разговоров исключалось. Маркус оказался прекрасным собеседником, обнаруживая недюжинную эрудицию по любому затрагиваемому вопросу. Туземцы Тихой, их предания, «эффекты городов» и проблемы современной культурологии — во всех поднятых темах он был на высоте, поражая Паго глубиной знаний.

          Значит, вы действительно ничего не помните, господин Нвокеди? Какая жалость. И побудительные мотивы, сподвигшие вас на эксперимент, также оказались вычеркнуты из памяти? Прискорбно. Впрочем, это довольно обычное явление… Но нет худа без добра — по крайней мере, уголовного преследования не будет. А вот дисквалификации вряд ли удастся избежать. О, успокойтесь — всего на три года. По сравнению с обычными инквизиторскими карами Академии наук, это можно считать почти поощрением ученому, практикующему нестандартный подход… Нет, знаю совершенно точно. У меня свои каналы получения информации — вполне надежные, смею вас уверить. Не хотите вернуться на Тихую? Отмечено, что людей, попавших там в переделки, подобные вашей, неудержимо тянет туда снова… Мы могли бы попытаться помочь вам. Понятно, что вы не спешили документировать свои идеи, но если вспомните хоть что-нибудь… И даже если не вспомните ничего, знайте: «Евгеника» всегда заинтересована в сотрудничестве со специалистами, умеющими мыслить нестандартно и не желающими ходить по тесным коридорам, оставленным им современным законодательством. Всего вам доброго.

          Мендель, вежливо попрощавшись, ушел, ничем не выказав своего разочарования, а Нвокеди так и остался неподвижно сидеть на скамье в парке — еще один человек, которого Тихая изменила навсегда, как и смотрителя заповедника Германа Левицкого.