Путь в Обитель Бога. Глава 10


Я не хотел гадать, кем могли в действительности быть Надзиратели, — высокоразвитой космической расой или взаправдашними слугами реального творца Вселенной. Последний вариант, каким бы неправдоподобным он ни казался, не следовало оставлять без внимания. Тем более что человек, хоть раз в жизни видевший рувима, охотно поверил бы в возможность существования и более необычных созданий, чем те, чьи корабли нуждались в ключах зажигания.

Я всё думал, о чём бы ещё расспросить Имхотепа, но все умные вопросы разбежались из моей головы. Больше всего мне хотелось пойти в свою комнату и проверить сохранность Книги. Я не Предвечный Нук, но тоже не люблю надолго оставлять без присмотра своё самое дорогое. Награда в пять тысяч галет, предлагаемая умниками за Книгу, теперь казалась просто смешной. Единственным, кто годился на роль моего личного Надзирателя, был Тотигай, однако сейчас он валялся здесь, на прохладных каменных плитах пола в общем зале, обожравшись до изнеможения. Зная, что рядом в бодрствующем состоянии находимся мы с Бобелом, да ещё и сам Имхотеп, кербер позволил себе заснуть со всеми удобствами, слегка распустив в стороны свои кожистые крылья. Бобел тоже успел насытиться и сидел на своём табурете в позе Роденовского мыслителя. Имхотеп смотрел куда-то мимо меня своим обычным задумчиво-бесстрастным взглядом. Я не помню, сколько времени прошло, пока мы сидели таким образом, — тоже слишком глубоко задумался. Самым лучшим было бы завтра отправиться на ферму к Лике, отдохнуть у неё дня три, а потом…

Серия особо громких воплей со стороны подиума вернула меня к действительности. Мы с Бобелом посмотрели в ту сторону, даже Тотигай открыл один глаз, но никто из нас не понял, что вызвало восторг попрыгунчиков. Какая-то девчонка танцевала голой прямо на столе, за которым сидел их предводитель. Может, она что-нибудь выкинула. Или одна из тех двух, что продолжали извиваться на подиуме.

Пока мы скучали в своём углу, парни Прыгуна развлекались вовсю. Желая привнести нечто новое в процесс казни, они поставили у подножия креста жаровню с углями. Ноги злосчастного проповедника оказались как раз над ней. Он не кричал, только тихонько скулил, что было едва слышно за общим шумом, хотя жар от углей, наверно, был нестерпимым. По залу пополз душок палёного мяса, народ стал возмущаться, и жаровню убрали. Попрыгунчики завопили что-то неразборчивое и выбросили на подиум табурет. Одна из стриптизёрш со смехом наклонилась, подобрала, встала на него рядом с крестом и присосалась к губам проповедника в поцелуе, совершенно заглушив стоны бедняги.

Мерзавцы внизу восторженно завыли и зааплодировали. Для меня это оказалось уже слишком. Помочь я бедняге ничем не мог, да и не люблю я проповедников, тем более таких, которые болтают о всеобщей любви. Но нельзя же мучить так человека, одновременно ещё и потешаясь над ним.

Девчонка на стуле была слева — она изогнулась, оставляя тело распятого открытым, но заслоняя его голову своей. Я встал из-за стола, достал пистолет, тщательно прицелился, чтобы не задеть эту глупую шлюху, и выстрелил проповеднику в сердце.

В зале всё разом смолкло. Попрыгунчики пялились на меня так, будто я сделал что-то неприличное. Ну, я и сделал. Помешал им развлекаться, видите ли. Прыгун поднялся из-за своего стола и глядел в сторону нашего через весь зал. Стриптизёрша на стуле повернулась и смотрела на меня с ужасом. Проповедник смотрел с благодарностью — он был ещё жив. То ли я не совсем точно попал, то ли он оказался таким крепким. Я и раньше слышал о людях, которые какое-то время продолжали жить с пулей в сердце.

— Творящий дела милосердия войдёт в Обитель Бога, — еле слышно прохрипел он, однако его голос прозвучал очень отчётливо в наступившей тишине. На последнем слове проповедник уронил голову на грудь и умер.

Бобел, Имхотеп и Тотигай тоже уставились на меня, последний — с осуждением. Он был под завязку сыт и ему не хотелось драться, но по всему выходило, что драки не избежать. Попрыгунчики во главе со своим предводителем двинулись от подиума к нам. Имхотеп встал и не поворачиваясь отошёл в сторону. Бобел вскочил, отшвырнув табурет, одновременно выхватывая из ножен меч. Тотигай протяжно и глухо зарычал, заводя себя, а я поставил ногу на край стола и толкнул его навстречу приближающейся толпе. Стол проехал несколько метров и опрокинулся. Все остановились. Тотигай припал грудью к полу, вытянув вперёд лапы, а потом медленно подтянул их к себе, принимая боевую стойку. Послышался скрежет, в стороны брызнула гранитная крошка. Несколько человек из толпы напротив сдали назад. Прыгун задумчиво посмотрел, как когти кербера оставляют бороздки в каменной плите, и сказал, обращаясь ко мне:

— Ты испортил моим ребятам всю потеху. Понимаешь?

Это я прекрасно понимал без пояснений. В двух шагах от меня Бобел медленно шевельнул мечом, поводил им из стороны в сторону, давая присутствующим возможность оценить, как красиво отсвечивает на длинном лезвии пламя светильников и факелов. Потом он принялся вращать меч перед собой — всё быстрее и быстрее. Ещё несколько человек напротив отступили, вслушиваясь в свист рассекаемого воздуха, но это ничего не значило, поскольку их было много, а нас всего трое. Рано или поздно кому-то из них придёт мысль, что неплохо бы проверить нас на прочность, а у всех попрыгунчиков помимо мечей были и пушки. Единственное, что могло задержать начало перестрелки, так это то, что в зале полно народу.

За столами сидело много нормальных, честных трофейщиков и фермеров, но они вряд ли встанут на нашу сторону. Посчитают, что я сам напросился, — как оно и было на деле. Следовательно, придётся выходить из положения без помощи общественности. Оставалось только радоваться, что я не засунул пистолет в кобуру после выстрела.

— Ты перешёл границы, Прыгун, — сказал я, поведя стволом в его сторону. — Сегодня ты точно перешёл границы.

— Я? — удивлённо поднял брови он. — Да я просто находился там, где никому не возбраняется находиться.

— Твои люди подчиняются твоим приказам, — возразил я. — Или я ошибаюсь?.. Нет, я не утверждаю, что ты сам подал им идею, но стоило тебе приказать, и они прекратили бы. Именно поэтому я и говорю, что ты перешёл границы. Мы, знаешь ли, не обязаны смотреть на всё это.

Слушая сам себя, я подумал, что мои слова больше всего напоминают жалкое блеянье козлёнка, невзначай боднувшего волка в бок. Видно, так же подумал и Прыгун, поскольку он сразу расслабился и нагло улыбнулся:

— А с каких пор ты у нас здесь определяешь границы дозволенного, Элф?

Я разозлился:

— С тех самых, как мой пистолет направлен тебе в живот. Может, не все твои ребята знакомы со мной, но ты меня хорошо знаешь. Если кто-то из них вздумает хотя бы чихнуть в нашу сторону — ты покойник.

— В общем зале не принято затевать перестрелки, — сказал Прыгун.

— А мне плевать. Сперва я выстрелю, а с обычаями после разберёмся. Но уже без тебя.

— Элф прав, — подал голос пожилой трофейщик, сидевший неподалёку. — Мы не обязаны смотреть на это. Если твои парни в детстве больше всего любили надувать лягушек через соломинку, и с тех пор так и не повзрослели, то пусть развлекаются на улице, а не там, где обедают люди.

— Вчера ты, помнится, сам был не прочь оторвать проповеднику голову, — повернулся к нему Прыгун.

— Но сегодня уже не вчера, — возразил трофейщик. — Что бы там ни наплёл этот бедняга, такого он не заслужил.

— Ты что, хочешь к ним присоединиться? — кивнул на нашу троицу Прыгун.

Это было ошибкой. Вроде призыва ко всем присутствующим принять ту или иную сторону. Может, меня в Харчевне и недолюбливали многие, но Прыгуна просто боялись, причём все. Точнее, боялись того, к чему он вёл практически с первого дня, как у нас появился. Те, кто до сего момента безучастно следил за развитием событий, отодвинулись от своих столов, а кое-кто поднялся на ноги. Случайный люд — странники и торговцы с других территорий с поспешностью покидали общий зал, вытягиваясь через все три выхода. Проституток словно ветром унесло, наш оркестр тоже ретировался со своей плиты за подиумом. Завсегдатаи и часто бывавшие в Харчевне люди все остались на месте. Барсук Беджер выдвинулся из-за стойки, держа в каждой руке по двуствольному обрезу — страшное оружие на близком расстоянии.

— Выпусти пары, Прыгун, — сказал он. — Все знают, что ты спишь и видишь себя королём Харчевни. Но на твоём месте я бы не забрасывал удочки в нашу заводь. И если у вас с Элфом между собой проблемы, решайте их в другом месте — где и когда угодно.

— Например, завтра, — предложил я. — Вся твоя банда как раз будет страдать с похмелья, и мы с удовольствием подлечим любого. А хочешь, можем сегодня же уйти на Додхар. Мы трое — и ты с любыми двумя своими бойцами. Беджер присмотрит за оставшимися — чтоб не вздумали отлучиться отсюда и мешать нам в мехране. Честный поединок. Ты вообще веришь в честную игру?

Моё предложение горячо поддержали. Несколько человек тут же заключили пари на предмет того, кто чьи уши принесёт в Харчевню с Додхара. На попрыгунчиков ставили меньше. Бобел с презрением сунул меч обратно в ножны. Судя по его виду, он на Прыгуна и двух его дружков вообще ничего не поставил бы. Тотигай скучающе зевнул. Прыгун, не обращая ни на что внимания, в упор глядел на меня. Он знал, что его люди привычны к внезапным налётам и нападениям из засады, но не к многодневной игре в прятки в додхарской пустыне.

— Я верю в честную игру, — сказал он наконец. — Но зачем нам тащиться на Додхар, если можно всё решить здесь и сейчас? И к чему впутывать своих друзей? Предлагаю один на один. Без оружия.

Прыгун спокойно повернулся, зная, что я не стану стрелять ему в спину, и, вытащив пистолет из кобуры, передал его стоявшему ближе всех приспешнику. Присутствовавшие одобрительно загалдели, снова посыпались ставки, однако теперь уже не в мою пользу.

— Давай лучше мы с тобой, — предложил Прыгуну Бобел. — Не люблю давить тараканов руками, но для тебя сделаю исключение.

— Я вызвал Элфа, — ответил тот не поворачиваясь и не обращая внимания на раздавшийся со всех сторон хохот.

— А я вызвал тебя, — не отставал Бобел. — Чем я хуже Элфа?

— Ничем, — сказал Прыгун. — Ничем, только…

— …только мозгов нет, — закончил один из его подручных, стоявший рядом с нами.

Бобел резко выбросил в его сторону руку, сжав могучий кулак за долю секунды до удара, и ничего не ожидавший попрыгунчик без чувств рухнул на руки товарищей.

— У тебя мозгов тоже нет, раз язык работает быстрее мысли, — немного запоздало ответил Бобел, поглядывая то на упавшего, то на его дружков. — Знаете что? Если Прыгун со мной не хочет, я согласен на любого из вас. Но лучше на двух сразу.

Попрыгунчики наверняка считали, что ещё лучше было бы соотношение один к трём, или даже один к пяти, но ни на них, ни на Бобела никто уже не обращал внимания. Крест с покойным проповедником стащили с подиума и поволокли наружу по коридору, ведущему к южным вратам. Весть о поединке моментально разнеслась за пределами общего зала; не только вернулись все те, кто покинул его после моего выстрела и начала разборок, но и с улицы ввалилась куча людей и четверо нукуманов, в одном из которых я признал своего недавнего знакомца.

Раздевшись до пояса, я положил жилет и рубашку прямо на стойку рядом со своим оружием. Не то что бы я надеялся напугать противника игрой мускулов, но так уж повелось с незапамятных времён, а традиции — великая вещь. К тому же одежда на стойке будет в большей сохранности, чем на мне. Рубашка-то новая, а мне её и так уже изрядно попортил Тотигай, когда пытался разбудить на привале у Каменных Лбов

— Классные у тебя татуировки, Элф, — протянула одна из девушек — та самая, что целовала проповедника. — Особенно гриф хорош. Когда закончите, ты дашь мне рассмотреть его вблизи?

Дался им этот гриф…

На подиум можно было попасть двумя способами: подняться по ступенькам из коридора и выйти через небольшой проём или вскарабкаться прямо из зала, где никаких ступенек не имелось. Прыгун направился в коридор, ну а я вскарабкался. Мне рукопашный поединок был навязан, и я не собирался тратить время на церемонное появление на ринге.

Когда огляделся, то обнаружил, что общий зал выглядит как-то непривычно, и тут до меня дошло, что я впервые вижу его сверху. Подиум был, пожалуй, единственным местом на первом ярусе Харчевни, куда моя нога никогда не ступала. И что мне там было делать? Речи произносить я не любитель, а драться предпочитал в тех местах, где в этом возникала необходимость, причём сразу после того, как она появлялась.

Прыгун — другое дело. Он был известным умельцем махания руками и ногами — особенно ногами — и не стеснялся показывать своё умение на людях. Выходил он, скажем, сюда, на подиум, вежливо кланялся своему противнику, а потом с дикими воплями принимался его лупить. Чаще всего — до смерти. Я в игры Прыгуна играть не собирался, не понимал обычая приветствовать человека, которого собираешься убить или покалечить, и мне было необходимо действовать быстро, не дав ему возможности пустить в ход своё костоломное искусство. Пусть я выше его на полголовы, килограмм на двадцать тяжелее, и тоже неплохой драчун, но ни в каратэ, ни в кунг-фу ничего не понимал, а вот как Прыгун мог измолотить человека — это я видел. Схватить бы гадёныша да шарахнуть о подиум — так ведь он не дастся. Может, я и смог бы победить его по-честному, но после пришлось бы отлёживаться месяц, а время и здоровье терять не хотелось. Да и понятие «честность» в бою без правил более чем растяжимое. Поэтому, когда Прыгун мне поклонился, я подождал, пока он разогнётся, и смачно плюнул ему в лицо.

Он на секунду остолбенел от такого оскорбления, а только это мне и было нужно. Шагнув вперёд, я врезал ему в солнечное сплетение — со всей силы, сколько имелось. Боевой клич застрял у Прыгуна в глотке, он отлетел назад на четыре метра и врезался спиной в стену у выхода в коридор, едва не свалившись с подиума. Зрители внизу заорали так, словно у них на глазах началось новое Проникновение. Не давая Прыгуну опомниться, я в два прыжка преодолел разделявшие нас метры и провёл серию ударов, целясь попеременно то в голову, то в корпус. Несмотря на своё отчаянное положение и страшную парализующую боль от моего первого удара, часть из них он блокировал, но остальные достигли цели, а я продолжал не останавливаясь. Попрыгунчики, столпившиеся слева от подиума, вопили и свистели, требуя прекратить бой, кричали, что начало было неправильным. Один полез на подиум, и я пнул его в лицо; Прыгун воспользовался паузой и крепко стукнул мне по печени, но его песенка была уже спета. Прижав его к стене, я продолжал работать руками до тех пор, пока он не начал оседать вниз; тогда я схватил его за горло и брючный ремень и бросил через себя. Тело Прыгуна описало в воздухе дугу, шваркнулось о камень, да так и осталось лежать там, где упало.

Озверевшие попрыгунчики теперь были готовы заскочить на подиум всей толпой, кто-то уже тряс оружием, и мне подумалось, что они запросто могут расстрелять меня, пока я торчу здесь, как курица на насесте. С другой стороны, где столпились остальные зрители, тоже вопили — те, которые поставили против меня и проиграли, так что имелась хорошая возможность быть продырявленным сразу с двух концов. Бобел нырнул за барную стойку и установил на ней свой пулемёт. Он прицелился в толпу за моей спиной, и там сразу всё смолкло — проигравшие сообразили, что Бобел уложит их всех прежде, чем кто-нибудь достанет его самого. Однако сразу обе половины зала со стойки не простреливались, поэтому попрыгунчики продолжали бесноваться. Тотигай, расправив крылья, стоял на одном из столов, готовясь прыгнуть на подиум. Нукуманы потрясали винтовками, оглашая зал боевыми кличами, но оставалось неясным, чью сторону они примут.

— Посмотрите вверх! — раздался вдруг сильный, звучный голос, и я с трудом поверил, что он принадлежит Имхотепу.

Он стоял возле дальней стены, вытянув руки ладонями вперёд. Прямо за ним глыбой возвышался Беджер с разинутым от удивления ртом. И ему было от чего рот разинуть. Я взглянул вверх, остальные тоже. Там, под самым потолком, над толпой попрыгунчиков парила в воздухе огромная каменная плита, стоя на которой обычно наигрывал местный оркестр. В поднявшейся суматохе никто не заметил, как она всплыла со своего места и переместилась туда, где находилась сейчас.

— Я не смогу держать её слишком долго, — сказал Имхотеп в наступившей тишине.

Попрыгунчики, задрав головы, заворожённо смотрели, как плита дрогнула и закачалась, готовясь стать их надгробием. Потом они кинулись врассыпную.

Некоторые бросились в боковой коридор, вон из зала, а другие, обезумев от страха, рванули вокруг подиума прямо на Бобела, который мигом развернул пулемёт в их сторону. Однако попрыгунчики даже не помышляли о нападении. Они просто пытались спасти свои жизни, и, должен сказать, убрались из-под плиты очень своевременно — она ещё раз дрогнула и обрушилась вниз. Чудовищный удар сотряс до основания всю Харчевню; оказавшихся слишком близко посбивало с ног. Плита раскололась на куски — мелкие подлетели вверх, а самый большой проехал по полу через половину зала, разбрасывая в стороны столы.

Я спрыгнул с подиума и, не обращая внимания на всеобщую панику, пошёл к стойке забрать свои вещи. Бобел, который не любил полагаться на случайности, держал зал под прицелом до тех пор, пока я не оделся и не вооружился. К нам подошёл Имхотеп.

— Я стал слишком стар для таких вещей, — сказал он мне. — Так что ты, пожалуйста, не заводись больше с ними.

— Не собираюсь спрашивать тебя, где ты этому научился, — буркнул я. — Хотелось бы узнать только одно… Здесь, в Харчевне, ты царь и бог, да ещё умеешь вот так. Ты мог бы остановить попрыгунчиков в самом начале. Проповедник был бы жив. Прыгун не превратился бы в отбивную. Верно?

— Настоящий Бог тоже мог бы остановить всё в самом начале, — ответил Имхотеп. — Однако он так не поступил.

— Я не верю в настоящего Бога. Я спрашиваю…

— Потому-то ты в него и не хочешь верить. Допусти ты мысль, что Бог существует, тебе придётся отвечать самому себе на множество вопросов — «почему»? Почему — это, почему — то, почему — другое…

Имхотеп повернулся и направился прочь. Успевшие прийти в себя люди освободили ему путь достаточной ширины, чтобы могли разъехаться две гружёные повозки. Я и сам был рад, что он ушёл. Можно бесконечно трепаться о кийнаках и их способностях здесь, в общем зале, после третьего или четвёртого стаканчика, или разговаривать о том же самом в мехране, у походного костра, но увидеть своими глазами — совсем другое дело. Не будь валявшихся повсюду кусков оркестровой плиты, я мог бы поклясться, что мне всё привиделось. Ну не бывает такого! Ну…

— Прыгун совсем плох, — сказал один из опомнившихся головорезов, подойдя к нам. Бобел уставил ствол своего пулемёта прямо ему в пупок, но попрыгунчик, казалось, ничего не замечал. — Я бы с удовольствием продолжил то, что он начал. И ещё человек десять наших не прочь тебя вызвать. Только не советую тебе продолжать плеваться.

Я без всякого интереса окинул взглядом его фигуру. Большой парень — ещё здоровее меня, но постарше.

— Вы просто сборище глупцов, если думаете, что я собираюсь устраивать рыцарские поединки с каждым встречным засранцем, — сказал я. — Много чести.

— Ты что, не слышал? Я тебя вызвал!..

— Ну и катись со своим вызовом к чертям собачьим… Как и все твои друзья. Слушай внимательно, что я тебе скажу: можешь считать меня кем хочешь, как и остальные присутствующие. Но только я думаю, что против таких уродов, как вы, любые приёмы годятся. Поэтому никаких поединков больше не будет. Хотите войны — начнём войну, но тогда я буду убивать вас выстрелом в спину, из засады, когда вы меньше всего этого ждёте. Попадись мне один из вас в мехране — клянусь Проникновением, я могу заставить человека умирать куда дольше, чем умирал проповедник. А теперь иди и слижи мой плевок с хари своего дражайшего повелителя. Вместе с тем говном, которое я из него выбил.

Здоровяк аж затрясся от ярости, но пулемёт Бобела он всё-таки успел хорошо разглядеть, пока мы болтали. Не дожидаясь его реакции, я обратился к остальным попрыгунчикам, которые меж тем придвигались всё ближе:

— Вы бы лучше подумали, кто у вас теперь станет главным. Когда Прыгун очнётся, — если очнётся — вряд ли он сможет пошевелить чем-нибудь, кроме языка.

Они переглянулись — мысль о дележе власти в банде ещё не успела прийти им в головы, и подкинул я её как раз вовремя. Верзила оторопело моргнул: похоже, он и был самым вероятным кандидатом наряду с тремя — четырьмя другими, которые легко угадывались в их компании.

— Мы ещё встретимся, Элф, — сказал кто-то из них, когда я уже повернулся к ним спиной. — Где-нибудь подальше отсюда, и тогда, когда с вами не будет этого старикашки-факира.

— Его и сейчас с нами нет, — бросил я через плечо. — А на счёт встреч «где-нибудь подальше» я уже говорил.

Бобел с лязгом подтянул к себе по стойке пулемёт, собираясь последовать за мной.

Тотигай предостерегающе рявкнул, но ещё раньше я резко шагнул в сторону и повернулся как раз вовремя для того, чтобы выстрелить в попрыгунчика, стоявшего чуть с краю. Один нож выпал из его левой руки, а тот, что он успел бросить правой, зазвенел по каменным плитам пола где-то далеко в конце зала.

Больше нас задержать никто не попытался. Мой новый знакомец-нукуман одобрительно кивнул, когда я проходил мимо. Бобел благоразумно прошёл до коридора вдоль стены. Тотигай, сперва двигавшийся замысловатым зигзагом, приблизился ко мне и побежал рядом, лукаво кося в мою сторону одним глазом.

Я шёл не оглядываясь — просто слишком устал, чтобы продолжать думать о безопасности. Если меня подстрелят, то по крайней мере будет возможность полежать. Но, самое главное, в воздухе больше не чувствовалось угрозы. Что бы ни предприняли попрыгунчики потом — на сегодня всё закончилось. Я не кербер, конечно, и у меня нет на затылке никаких чувствительных зон, но я обычно тоже знаю, что происходит сзади.