Путь в Обитель Бога. Глава 11


Моя комната в Харчевне запиралась точно так же, как и любое помещение здесь: на стене рядом с дверью имелось приспособление, изображавшее Обруч миров. На его частях, искусно высеченных из камня и соединённых между собой хитрой системой выступов и пазов, был вырезан нукуманский календарь. Для того, чтобы открыть дверь, следовало выставить на календаре заранее придуманную дату и привести в движение Обруч, внешне напоминавший штурвал парусника. Что я и сделал.

Дверная плита, поднимаемая противовесом, расположенным где-то на втором ярусе или выше, со сдержанным тяжёлым гулом поехала вверх, и мы втроём поспешно ввалились в комнату. Бобел зажёг сперва один светильник, а потом и другой. Изнутри на стене находился точно такой же каменный штурвал, что и снаружи. Тотигай, встав на задние лапы, повернул его на четверть оборота, и дверь опустилась вниз.

Стены украшали барельефы со сценами из жизни богов Додхара и неизвестных божеств иных миров и религий. Трудился здесь настоящий мастер, если я хоть что-то понимаю. Вид комнаты изрядно портили двухъярусные нары, которые я устроил у одной из стен, и стеллаж из сосновых досок у другой. На стеллаже хранилось всё моё богатство — в основном оружие и запас одежды. Ну, мне с оружием раздолье после обнаружения того местечка, о котором Кривой Дуплет давеча говорил. Правда, я не на военный склад наткнулся, их все давно разыскали и растащили, а на тайник, устроенный человеком, который такой склад нашёл. Но разница невелика.

Несколько пачек галет уютно устроились в открытой пасти чудовища, чья статуя стояла в углу, подпирая макушкой потолок. Ещё три статуи занимали остальные углы. Они выглядели страшновато, и в детстве я их побаивался. Первые несколько ночей глаз не мог сомкнуть, да и после часто просыпался и зажигал светильник. Однажды спросил Имхотепа, не может ли он убрать чудищ из моей спальни, но он только покачал головой.

— Не стоит, Элф. Придёт время, и по соседству с ними ты будешь спать даже крепче.

Много времени не понадобилось. Воспоминания об одинокой жизни в мехране после смерти матери были настолько хуже любых статуй, что вскоре я перестал обращать на свои выдуманные страхи всякое внимание. И потом, действительно, при мысли о монстрах, охранявших углы комнаты, мне становилось не просто хорошо, а вроде как уютно. Выглядели они не ужаснее, чем некоторые животные Додхара, но, в отличие от последних, сожрать меня ни в коем случае не могли.

Позже я обнаружил, что статуи были не просто декорацией. Две из них достаточно легко и почти бесшумно поворачивались вокруг своей оси, и тогда рядом отрывались проходы в узкие коридорчики, проложенные в толще стен первого яруса Харчевни. Стоило сделать по любому из них несколько шагов, как скрывавшие проходы плиты вновь занимали свои места, и попасть обратно в комнату становилось невозможно. Оставалось только двигаться вперёд — на ощупь, если не было факела, но он особо и не требовался. Оба хода не раздваивались, только всё время поворачивали, иногда поднимаясь на второй ярус, иногда спускаясь глубоко под землю. Время от времени они внезапно расширялись и путь преграждала глухая плита, но стоило нажать на её край, и она поворачивалась, словно дверь-вертушка, пропуская тебя дальше. Последняя вертушка открывалась в одну из бесчисленных глубоких ниш, расположенных по обеим сторонам большого коридора, опоясывавшего по периметру всю Харчевню.

Мальчишкой я не раз устраивал засады в нишах, пытаясь выяснить, пользуются ли тайными ходами другие жители Харчевни. Но они или ничего не знали о них, или использовали крайне редко. Попасть же в коридоры из ниш было так же невозможно, как из коридоров — в комнаты. Вскоре я обнаружил, что коридоры меняются. Я же не дурачок, с первого раза запомнил число поворотов, подъёмов и спусков в каждом из них, даже число ступенек на лесенках. И вот, вновь сунувшись в один из ходов через некоторое время, я понял, что он идёт не так, как раньше. И выбрался я из него совсем в другой нише.

Как ходы могли перестраиваться, я не смог ни понять, ни даже услышать, а ведь грохот при перестроении должен был начинаться невероятный. Обычные двери, когда они поднимаются и опускаются, — их ведь слышно. Пусть десять, пусть лишь пять человек знают о тайных туннелях — когда-то же они пользуются ими? Но что бы ни происходило внутри многометровых стен Харчевни и её подземельях, снаружи это никак не проявлялось.

Позже, вдоволь начитавшись разных книжек в библиотеке Имхотепа и в информхранилище Субайхи, я разработал собственную теорию, согласно которой потайные двери и ходы существовали совсем в другой Харчевне. В той, что была выстроена когда-то на Додхаре. Это объяснило бы, как она потом в одночасье возникла здесь, на нашей Старой территории. Просто выпала сюда, как наши пирамиды выпали на Додхар после Проникновения, но только не полностью. Хотел я было похвастать своими умозаключениями перед Генкой Жданом — мы тогда ещё ходили друзьями, — но поразмыслил и решил, что молчание золото. Ну их к Нечистому Феху, умников этих; стоит ляпнуть лишнее, сразу начинают расспрашивать, как там да что… Да и объяснений, почему Харчевня проявилась на Земле не целиком, я так и не придумал.

— Ты если заснул, то приляг, — услышал я голос Тотигая и вздрогнул.

Действительно, застыл посреди комнаты, будто пятая статуя в придачу к четырём уже имеющимся. Ударился, понимаешь, в воспоминания. А всё потому, что на душе было паршиво и хотелось отвлечься. Ну да, я мог бы прекратить поединок раньше, когда стало понятно, что победа за мной. Но я целенаправленно измолотил Прыгуна так, чтобы он уже не оправился. За что меня сейчас наверняка мысленно благодарит множество людей. А я тут, как сказали бы умники, рефлексирую. Хотя знаю, что всё правильно сделал.

И проповедника попрыгунчики замучили. И Генку они изуродовали бы. И караванщиков они грабили в пустыне. И пленных наверняка работорговцам продавали. Головой же всему был Прыгун. А вот смотри-ка…

— В какой комнате у нас Генка? — спросил я.

— В четвёртой слева от южных врат, — ответил Тотигай.

— Чёрт с ним, пускай там и сидит. Имхотеп ему с голоду помереть не даст, а сунется в общий зал — сам виноват. Сейчас отдохнём немного и уйдём из Харчевни до рассвета.

— Попрыгунчики вряд ли нападут на нас здесь, — сказал Тотигай. — Ты им напоследок подкинул такую сочную кость… Наверное, одна половина их команды уже перегрызла глотки другой.

— Всё равно. Сейчас спим, а перед рассветом выходим.

Я подлил масла в один светильник, погасил второй и залез на верхние нары. Бобел повалился на нижние. Тотигай растянулся на полу — на медвежьей шкуре. Большой был медведь… Повадился на ферму к Лике — ну, пришлось ему со своей шкурой расстаться.

Когда я проснулся, увидел, что Тотигай сидит глядя на дверь.

— Что-то в коридоре? — едва слышно прошептал я, хотя снаружи нас всё равно никто не услышал бы.

— Нет, вроде ничего.

— Я всё равно проверю. А вы с Бобелом пока собирайтесь.

Повернув одну из статуй, я взял винтовку и нырнул в потайной ход. Выйдя из него в четырнадцатой нише слева от своей комнаты, осторожно выглянул в коридор, стараясь не шуметь. Звук, с которым плита встала на место за моей спиной, был не громче лёгкого шарканья ноги по полу. На подшипниках она, что ли? Вспомнив свою теорию, пожал плечами. После вчерашнего я не удивился бы, узнав, что Харчевня, как и Луна, существует одновременно во всех пространствах Великого Обруча, а Имхотеп не кто иной, как Предвечный Нук собственной персоной.

Попрыгунчиков в коридоре не было. Там вообще никого не было.

Я подошёл к своей двери и крепко стукнул по ней несколько раз кулаком — из-за толщины камня вышло еле слышно. Плита с гулом пошла вверх, и я поспешно посмотрел по очереди в обе стороны коридора, проклиная создателя Харчевни. Почему Имхотепу (или Предвечному Нуку) было не сделать бесшумными все двери без исключения?

Первым вышел Тотигай. Бобел шагнул наружу с пулемётом наперевес. Я нырнул в комнату за своим рюкзаком и тут же к ним присоединился. Ближе всего были северные врата, к ним мы и направились. Магазинчики-лавчонки стояли закрытыми. Синяк Тэш отгрузил в бар вечернюю партию самогонки и тоже дрых, как и Уокер. Харчевня спала, только из общего зала доносились отголоски музыки — скрипка, свирель… Там часто гуляют всю ночь напролёт.

Кербер нас опередил, чтобы проверить, кто стоит в дозорах снаружи. Никакой постоянной охраны в Харчевне нет: сторожат по очереди местные завсегдатаи, успевшие отдохнуть после похода трофейщики, да те странствующие торговцы, которые не раз бывали у нас и всем хорошо знакомы. Регулирует такие дела Беджер. Недостатка в желающих никогда нет, поскольку разницы между общественной и личной безопасностью в Новом мире не существует. Большие караваны выставляют собственных часовых. Всегда с охотой встают на караул проезжие нукуманы, к которым по причине их неподкупности безграничное доверие.

Северные врата бессменно охраняли поводыри разгребателей, лагерь которых находился как раз напротив — не более тысячи шагов. Тотигаю предстояло выяснить, не стоят ли между лагерем и Харчевней палатки случайных странников и не вздумал ли кто из них поболтать с поводырями, мучаясь бессонницей.

— Никого, — доложил Тотигай, встретив нас у выхода. — Если не считать одного созерцателя. При нём кербер.

Созерцателя, действительно, можно было не считать — это всё равно что никого и даже меньше. Просто появилась такая порода людей вскоре после Проникновения. Они как будто странники, но странствуют без всякой цели, подолгу оставаясь там, где им понравится. Они очень дружны с керберами, понимают их не хуже нукуманов, у которых с керберами союз с незапамятных времён. Самая же главная отличительная черта созерцателей такова: они никогда и ни во что не вмешиваются. Не принимают ничью сторону в распрях. Лагерь обычно разбивают особняком. Всегда сами по себе.

Вот и этот сидел между Харчевней и станом поводырей, жёг костёр и как будто что-то на нём жарил — далеко, не разглядеть. Кербер лежал рядом. Когда мы шли мимо, он навострил уши, но и только.

На поводыря-часового мы наткнулись ещё шагов через двести. Наверняка он специально перешёл нам дорогу — ведь обычно они дежурят гораздо ближе к Харчевне.

— Привет, Элф, — сказал он. — Неужели к нам?

Это был не человек — дикарь из племени ойду. Они какие-то дальние родственники кийнаков, хотя без их способностей. Низкорослые, худощавые, с шоколадной кожей, и на лице каждого словно приклеена пренебрежительно-насмешливая улыбка. Чёрные волосы до плеч, вьющиеся, и не поймёшь, кто перед тобой, — мужчина или женщина, если не посмотреть на грудь. И то не всегда угадаешь. У их женщин грудь становится более-менее нормального размера только после родов, а так лишь соски крупнее, и всё. Да ещё после знакомства с нами многие ойду переняли привычку носить человеческую одежду, большей частью мужскую. Это совсем сбивает с толку.

— Привет, — отозвался я останавливаясь, в то время как Тотигай и Бобел продолжали идти вперёд. — С чего ты решил, что я к вам? Я тебе вообще мерещусь.

— Понял, — без споров согласился ойду. — Конечно, мерещишься. И те двое тоже. Кто будет ходить тут в такую рань, когда ещё спят все?

Он тихо рассмеялся и пошёл в темноту, возвращаясь на свой пост. Я догнал своих, когда они уже повернули мимо лагеря поводырей по тропе, ведущей к горам.

Через несколько тысяч шагов мы вышли к железнодорожному полотну, почти скрытому молодыми деревцами и травой. Тропа шла вдоль него, а мы следовали тропе, пока насыпь не стала выше. Здесь тропа ныряла вниз, под однопролётный мост, под которым протекала небольшая речушка. Идти дальше вдоль железной дороги было небезопасно. Я там бывал, и знал, что трава и деревья вдоль полотна начинают расти всё реже, становятся чахлыми, совсем исчезают. Ещё дальше был заброшенный завод, а чуть в стороне — посёлок. В посёлке-то ничего, он нормальный. Почти все дома одноэтажные, многие деревянные, и уже начали помаленьку разваливаться. Улицы заросли. А завод остался каким был, туда никто не заходит. Нехорошо там. Природа — она ведь быстро поглощает то, что сделали люди, как только те перестают за своим хозяйством следить. И если она что-то поглощать не хочет, так значит, с тем местом не всё в порядке.

Особенно много подобных мест в городах. Идёшь по улице — ну, всё как обычно: деревья взломали асфальт, машины стоят проржавевшие… И вдруг — раз! — ты на той же самой улице, но здания вокруг выглядят точно так, как, наверное, выглядели на следующий день после Проникновения. Только людей нет. Живых. Мёртвых сколько угодно, и трупы лежат, не гниют вот уже двадцать лет по земному счёту. Не кварталы, а мечта некрофила. Именно в таких кварталах можно отыскать самые хорошие вещи. Повезёт — выйдешь оттуда с ними, и вещи будут как вещи, бери и пользуйся. Сигареты — будто только вчера с фабрики. Консервы нормальные, продукты в пакетах и коробках тоже, поскольку мыши там не водятся. Вообще никто не водится там… кроме той дряни, что живёт под землёй, в подвалах и канализации. Что интересно — в городах яйцеголовых таких мест нет. Только в наших.

Я насмотрелся нетронутых временем кварталов, а на завод, к которому вела эта железная дорога, никогда не заходил. Что там найдёшь? Заводы и тому подобные места любят умники. И мёртвых умников там валяется больше, чем где бы то ни было.

Уже рассвело, и утро было просто замечательным — чистым, свежим, с лёгким туманом, который быстро исчезал под лучами солнца. Настоящее земное утро, да ещё из лучших. В кустарнике, стоявшем по обе стороны речушки, вдоль которой теперь вела нас тропа, пели птицы. Их маловато осталось: они не сразу приспособились к новому распорядку дней и лет, боялись додхарских земель, и множество перелётных вымерло. Теперь, как и раньше, стаи летают на юг, в места бывших гнездовий, где они уцелели, только стараются подниматься в небо как можно выше, когда нужно лететь над Додхаром. Ворон, наоборот, развелось великое множество сразу после Проникновения — они тогда питались трупами. Но кто меня всегда удивлял, так это грифы. Никогда ведь они не водились в нашей местности, да и по всей Земле сколько их было-то? Расплодились невероятно. Один из них сейчас кружил над нашими головами высоко наверху.

Мы уже ушли довольно далеко от Харчевни. Я думал о городах, некоторые здания в которых медленно разваливаются, а другие нет; о том, что будет лет через двести; об умниках, которые мечтают построить идеальное общество из кусков неидеального, и с тупой настойчивостью пытаются оживить технику, которая нас всех и спасёт. Как будто перед Проникновением у нас техники не было — и что, помогла она нам?

К полудню мы подошли к горам и встали на привал в тени одной из них. Я тяжело вздохнул, зная, что отдохнуть мне не придётся. Нужно идти и прятать Книгу. Мы с самого начала договорились её на ферму к Лике не тащить.

— Хочешь спрятать Книгу в ущелье? — спросил меня Тотигай.

— А где тут ещё? Не задавай глупых вопросов. Пойдёшь со мной?

— Нет. Ты будешь долго место выбирать. Я лучше потом пробегусь по твоим следам и посмотрю.

— Не стану я ничего выбирать. Родник за пасекой знаешь? Там в пещерке и спрячу. Перекусите пока.

— С удовольствием, — согласился Тотигай.

— Мы подождём тебя, — решительно возразил Бобел.

Кербер недовольно заворчал. Я усмехнулся и двинулся вперёд, на всякий случай сняв винтовку с предохранителя.

Горы эти можно было назвать горами только потому, что вокруг лежала равнина. Просто большие холмы, сложенные из песчаника и поросшие лесом. Некоторые из них довольно крутые, и ущелье находилось между двумя такими. Там и сям на склонах дождь и оползни оголили скалы. Хрупкая порода крошилась, скалы медленно разрушались, копя внизу откосы больших и малых обломков, между которых ничего не успевало прорасти из-за всё новых камнепадов.

Речка, вдоль которой мы сюда пришли, спокойная на равнине, здесь скакала и прыгала по оголённым ею от почвы слоистым серым плитам. Она перебрасывала с одного своего берега на другой узкие мостики — подмытые ею деревья, рухнувшие под тяжестью собственной кроны; бешено неслась между валунов и образовывала красивые тихие заводи в крошечных, но очень симпатичных долинах. В двух тысячах шагов вверх по течению стояла заброшенная пасека.

Старый бревенчатый дом покосился на бок и потерял все ставни, тесовая крыша поросла мхом. От ульев ничего не осталось, но омшаник ещё не сгнил. Я прошёл дальше, до того места, где прямо в крутой склон горы была забита трёхдюймовая труба, из которой вытекала тонкой струйкой вода. Небольшой бочажок был заботливо обложен камнями. Наткнувшись на родник впервые, я недоумевал, зачем бывшему хозяину пасеки потребовалось устраивать здесь этот водопой, если рядом с домом текла целая река. Напившись, удивляться перестал — такой вкусной воды я ещё в жизни не пробовал.

Возле бочажка я спугнул оленя. Он бросился прочь, стрелять я не стал. Слишком хорошо было вокруг и на душе, и слишком далеко тащить отсюда тушу до Лики.

Цепляясь за выступавшие из склона уступы песчаника, я залез почти до средины горы. Когда склон стал более пологим, нашёл в зарослях черёмухи вход в небольшую пещеру. В неё можно было только вползти, а уж разогнуться внутри — никак. Здесь и оставил Книгу, засунув её в расселину между камнями. Пусть полежит, пока мы не вернёмся.

Спустившись вниз, я придирчиво осмотрел склон. Догадаться о существовании пещеры мог бы только ясновидящий, поскольку её совершенно скрывали заросли, да и сама местность не предполагала наличие пещер. Оставшись доволен, я пошёл обратно.

— Готово? — спросил Тотигай, когда я возвратился.

— Да. Просто так никто не найдёт, хотя… Хотя, может быть, я бы обрадовался, если б её кто-нибудь упёр и избавил нас от головной боли.

Поляна у входа в ущелье, на которой мы расположились, была большой. Солнце стояло уже высоко и стало жарко. Тень от ближайшего к нам холма сдвинулась, пока я ходил к пасеке, и мы перенесли лагерь ещё ближе к нему.

— Зря всё-таки я не подстрелил того оленя, — сказал я задумчиво.

— Ненавижу тебя, Элф, — проворчал Тотигай. — Как раз в твоей манере. Отойти в сторону, побродить немного, а возвратившись, сказать полумёртвому от голода керберу: «Зря я не подстрелил того оленя». А почему не целое стадо?

— Нет, там правда был олень. У родника.

— Тогда ты вдвойне скотина.

— Всё равно мы не стали бы тратить сейчас время на вымачивание и варку мяса. А сырую оленину ты есть не можешь.

Я уже полез в карман за галетами, когда на поляну из лесочка у реки выскочил заяц и весело запрыгал в нашу сторону. Нас он пока не замечал. Возбуждённый разговорами об оленях, Тотигай сорвался с места, и ему удалось отрезать зайчонку путь к лесу. Косой испуганно заметался, а кербер бросился на него, расправив кожистые крылья.

Наверное, с самого появления на свет бедному зайчишке не доводилось испытать такое потрясение. Он кинулся в сторону, потом пошёл зигзагом и принялся выписывать в траве петли. Тотигай преследовал его с яростным рыком, помогая себе крыльями на крутых поворотах. Его челюсти непрерывно лязгали в непосредственной близости от заячьего зада, подпрыгивающего прямо у него перед носом, а один раз беглец проскочил под лапами кербера, и Тотигай едва не перекувыркнулся через голову, пытаясь его схватить.

— Брось, старина! — крикнул я. — Всех калорий, которые в нём содержатся, не хватит, чтобы оправдать погоню. И у тебя потом разболится живот.

— Помоги, Элф! Застрели его! Ведь уйдёт же!..

— Сейчас. Только лыжи смажу.

Бобел, пожёвывая травинку, молча смотрел, как Тотигай гоняет бедного зайца по всей поляне.

— Не поймает, — заключил он наконец.

Зайчонок, совершив ещё один отчаянный пируэт, рванул по прямой в сторону реки. Тотигай взмахнул крыльями и прыгнул, но в результате лишь врезался в кусты в том месте, где только что скрылась его добыча.

— Не расстраивайся, — сказал я, когда он оттуда выбрался и подошёл к нам. — Заяц всё равно был маловат. Он подрастёт, женится, и они с супругой нарожают кучу детишек, один из которых в будущем достанется тебе же.

Тотигай зло глянул на меня и потребовал две галеты. Я хотел отпустить ехидное замечание, но решил не накалять отношения.

Перекусив, мы отправились дальше и к вечеру вышли на берег Кривого ручья, где мне посчастливилось убить молодую лосиху. Сняв шкуру и забрав лучшие части туши, мы уже хотели идти, но Тотигай насторожился и предостерегающе фыркнул.

— Ничего не слышу, — одними губами прошептал Бобел, когда мы оказались в укрытии.

— Я тоже, — ответил Тотигай. — Но я их чую. Два человека и один ойду. Верхом. С ними кербер.

Ветер был от них, и чужой кербер учуять нас не мог. Они шли от фермы Лики, и мне это не нравилось.

— Может, рейнджеры Хака? — предположил Бобел.

— Среди них не было ойду… Сейчас всё узнаем.

И вот они показались из-за деревьев в конце видимой нами части тропы, но ещё раньше приникший к земле Тотигай облегчённо выдохнул и выпрямился во весь рост.

— Это сам Хак, — сказал он. — Опять они намазались этой дрянью.

Он вышел на открытое место. Всадники резко остановились, но потом их кербер учуял нас, и они продолжили путь — очень, однако, настороженно.

Мы тоже вышли, и я заметил, как Хак сразу расслабился. Подъехав ближе, всадники спешились. Тотигай в стороне уже оживлённо болтал со своим собратом на кряхтящем и гавкающем керберском наречии.

— Ваша мазь не очень-то помогает, — сказал я. — Помнится, этот чудак с Водяной мельницы обещал вас почти невидимками сделать?

— Чёрт бы его взял, — ответил Хак. — Мы его на целый год от оплаты освободили. И уже в который раз убеждаемся, что его зелье никуда не годится. Запах становится неразборчивым, но совсем не исчезает. Он всё обещает улучшить состав… Ну уж нет, при следующем же объезде он или заплатит за охрану, или я отрежу ему яйца. Или сам провожу к нему работорговцев.

— А вот это уже называется рэкет… Как у вас? Никого не потеряли?

— Нет, в последнее время всё спокойно. И вот, даже пополнение. — Хак кивнул в сторону ойду, который с обычным для своего народа насмешливо-независимым видом стоял чуть в сторонке.

— Ты скоро соберёшь целую дивизию, — ухмыльнулся я. — Как тогда фермеры вас прокормят?

— Глупости! — возмутился Хак. — Чем нас больше, тем им безопаснее.

— Да я шучу. Вы молодцы, ребята.

Рейнджеры Хака постоянно патрулировали всю эту часть Старой территории, питаясь тем, что давали фермеры. И десяти — теперь одиннадцати — бойцов и кербера на такую площадь явно не хватало. Кого-то приходилось отряжать для сопровождения фермерских обозов, перевозивших продовольствие в Харчевню и Субайху. Минимум трое дежурили на границе с владениями Горного братства. Братские парни обычно соблюдают договоры, но люди они неспокойные, и лучше держаться с ними настороже.

Взгляд Хака упал на остатки лосиной туши.

— Не уступите? Вы, вроде, всё равно собирались уходить.

Отрицать было бессмысленно. При другом раскладе я бы сдёрнул с него за мясо хоть горсточку патронов, но теперь пусть пользуется. Не так уж хорошо им платят фермеры, а выбрать время для охоты рейнджеры могут не всегда.

И не всегда везде успевают, как ни стараются.

На ферму Лики они однажды не успели. Банда разогнала коровье стадо, осадила хозяев в доме, и всё кончилось бы совсем плохо, не окажись рядом мы с Тотигаем. Ввязавшись в драку, мы сумели продержаться до подхода рейнджеров.

Дом сгорел, отец Лики умер спустя два часа после окончания перестрелки, а её мать бандиты убили в самом начале. Лика только чудом не обгорела — её вытащил из огня Тотигай, когда она уже почти задохнулась в дыму. Тяжело ей пришлось. И просто так нелегко девушке стрелять в людей, пусть даже ты фермерская дочка со Старой территории, а люди — бандиты; но отстреливаться сидя в пылающем доме, зная, что всё кончено, когда твой отец рядом истекает кровью…

Стреляла она на редкость метко. Мы это хорошо разглядели, прежде чем разобрались что к чему и вошли в дело на её стороне.

Тогда капитаном рейнджеров был Голландец Клиф, которого потом убил грифон. Рейнджеры хотели проводить Лику на одну из соседних ферм, обещая помочь перевезти всё, что осталось от хозяйства, но она отказалась наотрез. Сопливая совсем девчонка, лет двенадцать по земному счёту, а упрямства у неё было на целое стадо ослов. Спокойное упрямство человека, который точно знает, чего хочет в жизни. Она хотела остаться на своей земле, которая принадлежала её родителям ещё до Проникновения.

Ну, мы помялись-помялись, да и ушли. А я потом не выдержал, вернулся и помог ей отстроить новый дом, хотя плотник из меня — господи прости. И рейнджеры тоже заезжали, помогали…

Так Лика и живёт теперь одна. Повзрослела, стала красавицей. Коров разводит, но в основном коз. Спит в обнимку с автоматом Калашникова.

Простившись с Хаком, мы пошли дальше. Ферма была уже недалеко, и я радовался, что придём со своей провизией. Нечего Лику зря обременять.

Вскоре мы миновали остатки сгоревшего дома. Кое-где из высокой травы ещё торчали обугленные брёвна. В одном месте, немного дальше, трава была скошена. Между двумя могильными холмиками я когда-то вкопал крест из лиственницы. Под ним — как и всегда — лежал букет свежих цветов.

Ещё дальше шёл огороженный жердями выгон, свободный от кустов и деревьев. Закрыв за собой ворота, мы немного задержались, чтобы Лика нас увидела, узнала и не подстрелила по ошибке. Собаки наверняка успели её предупредить, но мало ли… Что за чудо эти фермерские собаки! В Новом мире они за каких-нибудь несколько лет стали едва не умнее керберов, только что разговаривать не научились. И пасть открывают лишь для того, чтобы кусать. Нападают только сзади. Молча. Все как одна здоровые — маленьких после Проникновения съели собратья по племени или люди.

Когда подошли к дому, Лика уже стояла на крыльце. Статная, черноволосая — с автоматом. Армейский камуфляж совсем не портил фигуру, тем более что она была в одной футболке и брюках. Я отвёл дуло в сторону и неловко чмокнул её в лоб.

— Надеюсь, он на предохранителе.

— Теперь на предохранителе. Папа всегда говорил, что расставаться с оружием не стоит, и ты постоянно повторял то же самое.

— Твой папа был умным человеком. А я вообще всегда прав.

Чёрт знает, почему я всё время так стесняюсь в её присутствии — ну прямо мальчик, честное слово. И ведь женщин у меня было столько, что я уже и счёт потерял, да только проститутки из Харчевни и девчонки, шляющиеся с караванщиками — это совершенно другое.

Когда Тотигай выволок Лику за шиворот из огня, она походила на маленького тощего трубочиста с опалёнными волосами и ресницами, а в левом плече была дырка от пули. С почерневшего лица на меня смотрели огромные испуганные глазищи, но она даже не ойкнула ни разу, пока я её перевязывал, разорвав рубашку, только скрипела зубами и неловко прикрывала едва наметившуюся грудь. А теперь — посмотрите-ка на неё…

Лика, стоя на нижней ступеньке крыльца, обхватила рукой бычью шею Бобела и привстала на цыпочки, чтобы поцеловать его в щёку. Бобел тоже засмущался, и у него вдруг мелко задрожала нижняя губа.

Наверное, когда-то у него была семья. А может, и дочь, на Лику похожая…

Тотигай просунулся в первые ряды и требовательно ткнул Лику носом в живот.

— Привет, Тотигай! — улыбнулась она.

— Элф зажал для меня почти все лепёшки, которые ты прислала в последний раз, — тут же наябедничал кербер. — Выделил какие-то жалкие крохи.

— Он врёт, — авторитетно сказал я. — Лика, ты ведь не поверишь этому крылатому прохвосту?

— Бедный Тотигай! — печально сказала Лика. — Тебя опять морили голодом! Но не плачь, сейчас всё переменится. Давайте, заходите в дом.

— Я тут пройдусь, — буркнул Бобел. — Посмотрю, как и что.

Он свалил свой рюкзак с плеч. Я тоже.

— Мясо завтра нужно закоптить, — сказал Лика, осмотрев наш груз. — А сейчас его лучше в погреб.

Мне не хотелось лезть в погреб, который мы когда-то выкопали прямо под новым домом Лики, тем более что мясо оттуда утром всё равно придётся доставать обратно. И хоть там намного прохладнее, сейчас ведь не бывает снега, который можно было бы набить в погреб по весне, устроив настоящий ледник. Так что я сказал:

— А давай прямо сегодня? Ещё не поздно.

— Давай.

Я отвязал от рюкзака Бобела притороченную к нему лосиную шкуру, которую предстояло засолить, и мы перетащили почти всё мясо в коптильню. Это был просто сруб из вершинника с печкой, дымоход в которой перекрывался заслонкой. Сухие черёмуховые дрова лежали под навесом снаружи. Быстро разделав крупные куски на ломти нужного размера, мы насадили их на крючья и развесили на протянутой под потолком в несколько рядов проволоке. Подождав, пока дрова разгорятся, подбросили сверху ещё и перекрыли дымоход.

— Как много, — сказала Лика, бросив взгляд под потолок, прежде чем закрыть дверь. — Вы должны погостить у меня подольше в этот раз. Или забирайте половину с собой. Мне одной столько не съесть.

— Отдашь собакам, — сказал я. — Мне просто везло сегодня. Сначала оленя спугнул, а потом попалась эта лосиха. Две удачи за один день. Жаль, что так бывает не всегда. Но уж убить только половину лося — это ещё никому не удавалось.

— Да! — развеселилась Лика. — Точно!

— Поэтому, когда я вижу лося в удобном месте, я убиваю его целиком, — продолжал я, тоже улыбаясь. — А ты что делаешь?

— То же самое. А потом отдаю собакам, — вздохнула Лика. — Но мои собаки могут и сами о себе позаботиться. А баловать их вредно.

Я занялся шкурой, а Лика ушла в дом. В пригоне замычала корова. Два Ликиных пса, прекрасно понимавшие, когда их присутствие необходимо, а когда нет, так ни разу и не показались с момента нашего прихода.

Наконец вернулся Бобел. Судя по времени его отсутствия, он обшарил каждую пять вокруг фермы на площади в десяток квадратных километров. Он и так всегда осторожен, но в гостях у Лики становится просто параноиком. Если прибавить сюда собак, Тотигая, меня и Хака, не успевшего ещё уехать далеко, то выходило, что ферма Лики сегодняшним вечером была самым охраняемым объектом на всей нашей Старой территории.

Пирушка, которую закатила для нас Лика, затянулась до глубокой ночи. Ей непременно хотелось поговорить со всеми вместе и каждым в отдельности. Общение несколько осложнялось тем, что кто-то один дежурил снаружи, и никому не хотелось оставаться там надолго.

Конечно, новый дом Лики, в отличие от старого, был выстроен по всем правилам: он стоял на пригорке, защищённый с тыла отвесным скалистым склоном. Все хозяйственные постройки располагались так, что из одной в другую можно было пройти не попав под обстрел снаружи. Впереди лежал просторный выгон, свободный от деревьев и кустарника, а траву на нём постоянно подъедала скотина. Там и здесь на выгоне мы вкопали щиты в две доски шириной, с крупными белыми цифрами, обозначавшими расстояние в метрах. Другие щиты, низкие и широкие, мы сплошь замазали белым, и Лика не забывала следить за тем, чтобы не облезла краска. Спрятаться за щитами было невозможно, поскольку их легко пробивали пули. Зато человек в доме, зная расстояние до всех щитов, мог расстрелять любую движущуюся мишень даже в кромешной тьме, поскольку атакующие рано или поздно засветились бы на белом фоне.

Кроме этого, вокруг дома и в нём самом нападавших поджидало ещё несколько сюрпризов. Однако мы не хотели рисковать. Когда ты сидишь в комнате, пусть и слабо освещённой, тебе потребуется время, чтобы глаза привыкли к темноте. Другое дело часовой, затаившийся снаружи. Он сможет вступить в бой сразу.

Так что кто-то из нас троих попеременно находился на улице. В конце концов Лике это надоело, и она вытащила скатерть во двор, постелив её прямо на земле. Еда не станет хуже оттого, что её плохо видно, сказала она, и мы все с нею согласились. А для Тотигая степень освещённости его миски вообще значения не имела.

Вокруг стояла тишина. Скотина давно заснула. Сейчас везде тихо: шуметь после Проникновения оказалось нечему, разве что ветру. Пока рувимы не наложили заклятие на технику, люди ещё умудрялись создавать немало шума и после того, как встали заводы, поскольку в Новом мире безопаснее всего было передвигаться на танках, бронетранспортёрах или, за неимением лучшего, на армейских грузовиках и джипах. Но вот уже много лет самыми громкими звуками были далёкие или близкие выстрелы да стук конских копыт.

Я позволил себе расслабиться и перестал отлучаться от своей тарелки. Только Бобел изредка вставал, потягивался своим огромным телом и нырял в темноту, вскоре возвращаясь обратно. Один из Ликиных псов застенчиво приблизился к скатерти. Внушительные формы мрачного волкодава, если сравнить его с кербером, показались бы скромными, почти изящными. Он упёрся осуждающим взглядом в разомлевшего от сытости Тотигая, и тот отвернулся в сторону, виновато ворча себе под нос. Белевшее в темноте лицо Лики строго нахмурилось, но потом она сжалилась и, забрав у кербера миску, с горой навалила в неё остатков от нашей трапезы. Пёс громко фыркнул, и тут же рядом с ним появился второй, очень похожий на него.

— Ну и чего вы сюда припёрлись оба? — заругалась на них Лика. — Марш, марш отсюда! Вон туда! — И она сама двинулась в указанном ею направлении.

— Ещё много всего осталось, — сказала она вернувшись. — Хоть бы Хак заглянул, раз он близко.

— Он знает, куда мы направились и что несли с собой, — ответил я. — Копчёная лосятина будет готова не раньше чем дня через два. Вот тогда он и появится.

— А ты никогда не думал осесть, Элф? — спросила Лика. — Просто остановиться и жить на одном месте?

Я неловко заворочался на земле. Не люблю я такие разговоры.

Вот зачем она сейчас это сказала? Можно расценить как намёк, что мне надо остаться здесь, с ней, но я не мастак разгадывать всякие там намёки. Я и так не знаю, как мне с Ликой себя вести, а если полезу к ней, а она мне даст от ворот поворот, так я же со стыда помру на месте. Да и не полезу я, она мне как младшая сестра. Она же ещё, фактически, ребёнком была, когда мы с ней встретились впервые. Мало ли что теперь она выросла — мне бы и в голову не пришло смотреть на неё так, как я смотрю на других женщин… Нет, не то. Конечно, я не могу не видеть… Чёрт, естественно, я именно так и смотрю на неё сейчас, а не должен бы; давно так начал на неё посматривать — значительно раньше, чем следовало. Но я никак не могу отделить сегодняшнюю высокую статную девушку от худенькой девочки, которую когда-то перевязывал на залитой кровью траве, прислонив спиной к туше застреленной бандитами коровы. И тут же лежал её отец, которого я только что вытащил из горящего дома, и он должен был умереть через два часа; а в сотне шагов лежал труп матери этой девочки, почти разрезанный пополам автоматной очередью; а рядом Тотигай вылизывал обожжённые лапы; и я ещё не закончил перевязку, как дом рухнул, выбросив к небу тучу искр…

Ну что я могу ей сейчас сказать? «А не пора ли нам лечь с тобой в постель, крошка?»

По-другому переводить отношения с женщинами в более близкие я как-то не научился.

— Да, я же тебе подарки принёс, — пришла мне в голову спасительная мысль. — Совсем забыл, вот болван! Там, в таком чёрном пакете…

Я хотел встать, но она меня опередила:

— Сиди, сиди. Я сама принесу.

И она принесла — перевязанный шпагатом пакет и самодельную восковую свечку.

Бобел тут же появился у дома и неодобрительно уставился на пламя свечи, которая хорошо освещала и скатерть на траве, и наши лица.

— Ну что ты, Бобел? — укоризненно и виновато сказал Лика. — Это всего лишь свечка. — Он продолжал стоять, возвышаясь над ней как памятник. — Ну надоело мне всё время трястись от страха! — с вызовом продолжала Лика. — Никого ведь нет вокруг, ты уже сто раз проверил! Спокойно ведь всё?

— Вроде спокойно, — ответил он.

— Ну и не гляди тогда на меня так! Я подарки посмотреть хочу! Именно здесь, на улице хочу посмотреть!

— Да нет, я ничего, — сказал Бобел. — Смотри пожалуйста.

Лика разглядывала его с минуту исподлобья, потом разрезала шпагат и раскатала пакет на траве. Здоровый такой, с замком посредине.

— Элф, это мешок для трупов, — сказала она.

— Ну да, я знаю. Но он чистый, новый. В нём никто не лежал. — Лика взглянула на меня точно так же, как недавно на Бобела, и я поспешил добавить: — Я просто хотел завернуть всё получше, чтобы не побилось. А ты потом можешь что-нибудь складывать в него. Одежду, например. От пыли.

Лика улыбнулась и вытащила из мешка увесистый свёрток. Там были камуфляжные брюки её размера, такая же куртка и комплект постельного белья. Сейчас почти никто не спит на простынях, даже те, кто в домах живёт. Но это же здорово — на простынях спать! В одежду были завёрнуты тарелки и чайные чашки. Лика любит красивую посуду, и вообще всё красивое. Я ей однажды настоящую хрустальную люстру из города приволок. Мы её к потолку в самой большой комнате прибили. Она, понятно, не горит, но всё равно отлично получилось.

Ещё в пакете были спички, рыболовные крючки, леска и прочая мелочь, всегда нужная в любом хозяйстве.

— Зачем столько крючков? — спросила Лика.

— Продашь. Или заплатишь ими очередной взнос Хаку.

— Мог бы продать их и сам. Ты меня ужасно балуешь. Ты не обязан заботиться обо мне.

— Нет, не обязан.

Лика замолчала, перебирая вещи. Она развернула куртку, брюки, и прикинула их на себя.

— Ты приносишь больше одежды, чем я изнашиваю. У меня уже штук пять курток в запасе. И трое брюк.

— Но у тебя же дом есть? Положи, пусть лежат. Не за плечами же их таскаешь.

— А если я растолстею?

Я бегло окинул взглядом её фигуру. То есть хотел так сделать. Совсем бегло не получилось.

— Не растолстеешь. У тебя комплекция не та.

— А если забеременею?

Я покраснел как перезрелый помидор, проклиная проклятую свечку. Бобел прав — зажигать огонь и потом сидеть возле него слишком опасно.

— Вот ещё ботинки, — сказал я, доставая из мешка свёрток поменьше. — Можешь не мерить — подойдут. Только высыпи из них патроны. Набил для экономии места.

— Послушай, Элф, — задумчиво сказала Лика, и взгляд у неё стал мечтательным. — А ты можешь в следующий раз принести из города платье?

— Платье?.. — удивился я. В платьях у нас ходили разве что проститутки, да и то когда на работе.

Не то что бы женская одежда совсем вышла из использования, но ведь платья и юбки ужасно непрактичны. Они цепляются за кусты, комары искусают все ноги, а когда понадобится, к примеру, вскочить в седло…

— Ну да, платье, — подтвердила Лика. — В следующий раз я могу не отсылать скотину и овощи с обозом. Договорюсь с Козлятником, чтоб прислал работника присмотреть за фермой, и сама поеду в Харчевню. И мы танцевали бы с тобой в общем зале… Или я буду надевать платье, когда вы приходите в гости. После того, как ты в прошлый раз принёс мне эти журналы… Там все девушки в платьях.

— Ладно, попробую поискать, — сказал я неуверенно.

Мне доводилось таскать всякую чисто женскую одёжку девчонкам из Харчевни, но они всегда точно объясняли, что им нужно. А их клиентам обычно требовались такие журналы, где девушки без платьев.

— Ты только разные хламиды не бери, — заторопилась куда-то Лика. — Я хочу по фигуре. Надо знать объём груди, бёдер и талии, но у тебя ведь хороший глазомер?

Она встала и покрутилась из стороны в сторону, положив руки на талию, давая мне возможность всё оценить. Она, чего доброго, могла и футболку задрать, чтобы я потом размер груди не перепутал, поэтому я поспешно сказал:

— Да я несколько принесу. А ты потом выберешь. Набью целый тюк и повешу его на Тотигая. Пусть отрабатывает лепёшки.

При мысли о том, что его заставят тащить с самого города тюк с женскими платьями, кербер приподнялся на передних лапах, а из его горла вырвался возмущённый рык. Но протестовать в присутствии Лики он не посмел.

— Тотигаюшка, ты прелесть! — восхитилась Лика, принимая его реакцию за готовность ей удружить и приседая возле него на корточки.

Кербер угрюмо посмотрел на меня из-за её плеча. Я в ответ злорадно ухмыльнулся и сделал в его сторону оскорбительный жест средним пальцем.

Бобел подошёл к нам и тяжело опустился на землю.

— Я всё-таки притушил бы свечку, — сказал он. — Неспокойно мне от неё.

Я с радостью согласился.

— Элф мне пообещал в следующий раз платьев принести! — похвалилась Лика.

Бобел глянул на неё, и его каменное лицо смягчилось.

— Да, мы обязательно принесём, — сказал он, после чего судьбу Тотигая можно было считать окончательно решённой.

Я потянулся к свече. Конечно, я не параноик, вроде Бобела, просто мне не хотелось, чтобы Лика видела моё лицо в том случае, если ей снова вздумается завести разговоры об оседлой жизни, беременности и объёме своей груди.