Путь в Обитель Бога. Глава 14


— Сейчас попрыгунчики будут долго совещаться, кто из них должен перейти Границу первым, — сказал я. — Потом пройдут вдоль неё по меньшей мере на две тысячи шагов в сторону, чтобы я не достал их из винтовки. Потом сделают вывод, что мы могли предугадать их действия и устроить засаду, — поэтому пройдут ещё столько же, и только тогда решатся на переход.

— Сколько их осталось? — спросил Генка.

— Неважно. Всё равно слишком много для нас. От кого другого они отстали бы при таких потерях, но с нами случай не тот. Им надо отомстить, иначе вся Старая территория будет потешаться над ними. История с тобой, история с Прыгуном, а теперь ещё это… А мы все живы. Оставь они всё как есть — банде конец.

Осмотрев свою царапину на боку, я убедился, что она уже засохла. На ссадину от камня и вовсе не стоило обращать внимания. Бобела тоже куснула пуля, но рана оказалась несерьёзной.

Я здорово устал. Сказывалась бессонная ночь и беготня со стрельбой в лесу, но о привале нечего было и думать. Следовало драпать как можно быстрее и дальше. Задача облегчалась тем, что мы могли идти по прямой, а попрыгунчикам придётся с опаской обходить любую скалу и куст.

Было далеко за полдень, когда Тотигай, вскарабкавшись на утёс, торчавший из песка, словно остров в океане, осмотрелся и спланировал вниз.

— Они тащатся за нами на расстоянии в шесть тысяч шагов, — доложил он, складывая крылья. — Всего двенадцать человек.

— Кого-то они оставили с ранеными, кого-то послали в Харчевню за подводой, — ответил я.

— Бой здесь принимать нельзя, — сказал Бобел. — Они могут нас окружить.

— Я и не собираюсь. Но им не догнать нас, если продержимся до вечера.

— Если продержимся. Мы уже сейчас идём медленнее их. Они-то дрыхли всю ночь.

Воды у нас почти не было, если не считать полупустых фляжек. Большие фляги мы рассчитывали набрать перед самой Границей, но после встречи с попрыгунчиками стало недосуг. Однако Имхотеп захватил с собой в поход все мои галеты, среди которых было двести голубых. Мы уже дважды останавливались, я доставал пластинку с иероглифом, тёр её, и мы по очереди пили из высокого прозрачного стакана, разворачивающегося у меня в руках после этой операции. Ждать наполнения приходилось долго, ведь галеты содержат только твёрдые вещества, а влагу они набирают из воздуха. В мехране, где влажность обычно ноль целых хрен десятых, можно успеть состариться.

Третий раз я опробовал процедуру на ходу, но идти со стаканом, пока он наполнялся, приходилось очень осторожно. Поэтому четвёртую галету, когда опять захотелось пить, бросил в котелок, подвесив его на дуло винтовки.

— До чего хорошо придумано, а? — сказал Генка, отстав от остальных и пристраиваясь рядом со мной. — У нас уже который год спорят, как ибогалы делают их, но воспроизвести процесс пока не удалось.

Надо сказать, умники никогда не называют яйцеголовых яйцеголовыми. Может, дело в том, что до Проникновения так иногда называли самих умников.

— То есть, — поддел я его, — ваша бригада в очередной раз села в лужу, пытаясь разгадать ибогальские секреты.

— Никуда мы не сели! — с пол-оборота завёлся Генка. — Но у нас же теперь ничего не работает! Всё серьёзное научное оборудование — к чёрту! Одни колбы остались. Попробовал бы ты сам провести простейший эксперимент без…

— У ибогалов сейчас тоже ничего не работает, — не стал жалеть его я. — Однако у них, в отличие от вас, продолжают функционировать мозги, и они находят выход из положения. Вот разведение кентавров, к примеру… Они как раз выращивают зародыши в колбах. Я однажды видел такую фабрику в одной из ихних крепостей. Там было полно больших колб с кентаврятами внутри. Они росли без участия всякой там техники, на одном питательном растворе, который им заливали вручную.

— Да, знаю! И вы там всё уничтожили в тот раз, хотя Ибн-Хаттаб чуть не на коленях умолял…

— Да пошёл он, этот твой Хаттаб! — в свою очередь окрысился я на Генку. — У нас времени не было, понял? Нам раненых не на чем было везти, — а мы должны были отдать телеги под выводок этих зверёнышей с копытами? И что бы он потом с ними делал? Вырастил? На волю выпустил? А вот лучше по это самое ему!..

— Ты на кого гавкаешь? — возмутился Ждан. — Ибн-Хаттаб — великий человек! Он ещё в Старом мире был учёным с мировым именем! Мы Субайху назвали Субайхой в честь города в Аравии, где он родился! Да ты ему в подмётки…

— Заткнись! — гаркнул я по возможности свирепо, но сам уже успокоился. За годы общения с Генкой и другими умниками у меня уже выработалось на них что-то вроде иммунитета. А иначе никаких нервов не хватит с ними разговаривать. — Я готов признать твоего Хаттаба достойным человеком, но не потому, что он был рад выкинуть с повозок раненых ради какой-то дряни, а потому, что осознав положение, отказался от такой мысли и потом всю дорогу тащил одного бойца на собственном горбу, хотя уже немолод. Не колбу с кентавром тащил — человека с оторванной ногой!

— Но образцы нам могли бы здорово помочь, — сказал Генка, тоже успокаиваясь.

— Помочь в чём? Ну, узнали бы вы секрет раствора, и как он действует. Проследили развитие. А зачем? Тоже стали бы кентавров разводить?

— Да почему кентавров обязательно! Что угодно…

— Вот именно, что угодно! А ты как думаешь, почему кентавры, нимфы, и прочая гадость, что выводят ибогалы, не существует в природе сама по себе? Да потому, что она не нужна.

— Блин, Элф, если ты прочёл десяток книжек, так уже думаешь, что обо всём можешь судить — что нужно, а что нет?

— Судить может любой, у кого есть голова на плечах, и кто умеет складывать два плюс два. Как ни крути, всегда получается четыре. Я прекрасно помню, как ты при помощи какого-то хитрого способа, который не сам придумал, кстати, доказывал мне, что дважды два равно пяти. Ладно, ты тогда доказал, и я не нашёл в твоих рассуждениях ошибки. Но ведь я всё равно знаю, что четыре должно получиться; и то, что я не понял, на чём именно ты меня обдурил, ничего не меняет. Точно так же, сколько ты ни говори мне, что предназначение разумных существ в этом мире в том и заключается, чтобы его изменять, я не поверю. Миллион лет назад природа как-то обходилась ведь без таких изменяльщиков, как ты? И без ибогалов тоже. И всё шло нормально. Появлялись новые виды. Без растворов. Без Хаттабыча твоего.

— Ага, давай опустимся в средневековье, как твои ненаглядные нукуманы, — съязвил Генка. — Что ж ты тогда винтовкой пользуешься? Её учёные с инженерами изобрели. Чего же тогда жрёшь ибогальские галеты? И что бы мы делали сейчас без воды, если б у тебя в котелке не лежала одна из них?

— Я пользуюсь всем этим, чтобы выжить, — сказал я. — И нукуманы опустились в средневековье для того же самого… А выживать нам приходится в том числе среди того, что наизобретали учёные с инженерами. Когда у меня есть нормальная пища, пусть и додхарское мясо, я никогда не стану есть галеты. Потому что они — говно, хоть на вкус похожи на еду. Сам знаешь, что будет, если питаться одними галетами. Помнишь тех вояк, которые захватили самый большой склад галет за всю историю? Они думали, что самого Предвечного Нука поймали за яйца и будут делать что хотят. У них было полно оружия. И еды, которая не портилась. Они моментально стреножили народ на собственной Старой территории, а потом на нескольких соседних. Самое большое государство в Новом мире. А потом рувимы наложили заклятие на технику, и всё так же моментально рухнуло. Галеты, у них, ясное дело, отобрали — обычное-то оружие сейчас у всех на руках… А они не могли уже есть что-то другое. Галеты ведь не просто питают наш организм — они его под себя подстраивают. Ну, ты это лучше меня знаешь — пищеварение меняют, или как там… Поэтому бабы, полностью подсевшие на галеты, самые лучшие проститутки. Они за красненькую с голубенькой тебе что хочешь сделают.

Какое-то время мы шли молча. Тотигай заметил, что у нас с Генкой опять перепалка, и побежал неподалёку, развернув в нашу сторону одно ухо.

— Ибогалы придумали галеты специально для рабов и своего низшего сословия, — сказал я. — Очень удобно — если раб сбежит, ему придётся или вернуться, или сдохнуть. Его даже ловить не обязательно. Лояльность народных масс тоже обеспечена. Что же касается оружия… — Тут я вытащил пистолет и потряс им перед носом Генки. — Что касается этого и многого другого, так я бы с удовольствием от всего отказался. И не думай, будто наука меня облагодетельствовала. Она меня обделила. Ведь всё это не что иное, как протезы. Я точно знаю — не придумай некогда первый умник в истории колесо и лук со стрелами, я был бы сейчас ловчее, быстрее, и более приспособлен к окружающему миру.

— И тупее ты был бы — точно, — буркнул Генка. — Или вовсе не родился. Цивилизация могла заглохнуть на ранней стадии, не в силах противостоять…

— Кийнаков, которые всегда жили в союзе с природой, называют дикарями, — напомнил я. — На их родине не то что города — отдельные здания можно пересчитать на пальцах. И ни одного завода, ни одной лаборатории. Но они точно не тупые. И умникам всяким до них далеко, как и яйцеголовым. Целая планета — и все такие. И никто не вымер.

— Да, естественно, сказочный Кийнак! — презрительно скривился Генка. — Жаль, что его никто не видел.

— Зато твой мир, управляемый наукой, видели все. Вот он. — Я обвёл рукой окружавшую нас пустыню. — А ведь использовались не те технологии, которые разрушают природу напрямую, а такие, что, вроде, с нею взаимодействуют. И люди в конце концов пришли бы к тому же самому. Зачем строить человекоподобных роботов, если на планете перенаселение, и выгоднее делать роботоподобных человеков из наличного сырья? Зачем изобретать нанороботов, когда вокруг полно готовых — микробов, бактерий, вирусов? Перекроить их самую малость — и они будут разрушать только то, что нужно; перекроить ещё — и они начнут строить… Да только до строительства с помощью микробов мы б не дожили. Скорее поверю, что вывели бы бактерию, способную жрать что-нибудь вредное — радиоактивные отходы или обычный мусор, например, — а после она бы сожрала вообще всё!.. Сословий, как у ибогалов, у нас формально не существовало, но на деле-то! Возьми хоть термин «средний класс». Даже вон тому саксаулу, — махнул я рукой в сторону, — понятно, что раз есть средний класс, значит, есть высший и низший. Конечно, если уж в Старом мире кто-то и был против сословий, так это твои собратья-умники — учёные, инженеры, высококвалифицированные рабочие, интеллигенция… Они как раз и принадлежали к среднему классу. Но, хочешь не хочешь, он лишь по названию таков, а по существу есть пресловутая чёртова прослойка между двумя другими. При диктатуре снизу большинство её представителей просто уничтожают, как уже бывало; при диктатуре сверху превращают в рабов — привилегированных, но рабов, как тоже бывало, и как непременно случилось бы в будущем. И учёные станут послушно конструировать новые виды оружия или новые модели печей для сожжения лишних в обществе граждан. Они станут разрабатывать системы контроля над людьми, над их деятельностью, чувствами, мыслями, телами; а очень интеллигентные мыслители-философы-писатели это оправдают, наплодив гипотез, учений, теорий — да и религий, если потребуется… Кто у нас перед Проникновением владел всем на свете? Транснациональные корпорации, в числе владельцев которых не было ни одного умника. Они уже управляли отдельными правительствами, могли давить на все остальные, и возникновение мировой державы под их управлением было лишь вопросом времени. Затем перед новыми властителями встала бы проблема, как полученную власть удержать. Одной силой не обойтись, и вот тут-то… Вот тут-то пригодится промывание мозгов, особая пища и весь образ жизни, без которого человек потом просто не сможет существовать; и экономическая система, вне которой бытие отдельно взятого парня, будь он простым работягой или семикратным умником, просто немыслимо.

— Поэтому и необходима диктатура науки! — перебил меня Генка. — Не отдельных людей, не партий, а…

— Знаю я вашу программу, — тоже перебил я его. — Но стоит подобному движению набрать силу — в Новом мире, в прежнем, в любом — и во главе его непременно окажутся те, кому ваши идеалы до лампочки, кому нужна лишь власть, и кому вы ничего не сможете противопоставить как раз по причине вашего чистоплюйства. Я же не говорю, что наука плоха сама по себе! Да она прекрасная вещь, и ты замечательный человек, и Хаттаб тоже, да только все вы дураки со своим идеализмом. Как ты не понимаешь, что достижениями науки распоряжается не она сама, а тот, кто успел наложить на них лапу? И что это наверняка будет не прекраснодушный гуманист? Пойми наконец, люди по вашему заказу не изменятся. На это миллион лет эволюции нужно. А пока они всегда будут применять любые достижения науки во вред себе и ближним.

— Так в том-то и дело! — воскликнул Генка, возбуждённо махая руками. — Самое-то главное — перевоспитать человека! Переделать его! И тогда…

Я остановился и ткнул пальцем через плечо.

— Вон там — целых двенадцать ребят, которые только и ждут перевоспитания. Ничего не мешает тебе остаться здесь, встретиться с ними и попробовать. Но лучше вспомни, что случилось с проповедником в Харчевне и как они гнались за тобой сегодня утром. Ну не поднялись ещё мы на тот уровень, чтобы смочь хоть кого-то перевоспитать, и, тем более, всех на свете! Что же касается «переделать», то ибогалы когда-то с этого и начали. Преступления — это плохо, и они сделали всех законопослушными. Религии тормозили прогресс — они их стёрли. Свобода мнений порождала разногласия и противоборство — теперь у яйцеголовых единое мнение по любому вопросу. К слову — у любого из них вдвое больше извилин, чем у вашего Ибн-Хаттабыча. Но всё же ибогальское общество не избавлено от заговоров и борьбы за власть. А стоило им столкнуться с действительно серьёзной проблемой, — я показал на додхарское солнце, — и все их усилия ни к чему не привели. Они пытались летать в космос. Пытались колонизировать Землю… А некоторые тыквоголовые предки ибогалов, удачно избежавшие программы по переделке, до сей поры, между прочим, благополучно живут на экваторе и в тропиках Додхара. Откуда в корень улучшенные яйцеголовые сбежали ещё двадцать тысяч лет назад.

— Никто не видел твоих тыквоголовых! — заорал Генка, и я в очередной раз убедился, что спорить с ним бесполезно. — Ты сперва докажи их существование, а потом…

Он так увлёкся, что не заметил сухую корягу, лежавшую на дороге, и полетел через неё. Помогать ему подниматься я не стал, вспомнив его же собственные слова: «Человеку свойственно ошибаться, но он обязан идти вперёд. И мы будем спотыкаться, падать, вставать и снова падать, но нас ничто не остановит!»

Вот и пусть себе. Да и живых тыквоголовых, если серьёзно, вряд ли кто видел. Разговоры одни, а мало ли о чём сейчас рассказывают… Тотигай, бежавший в стороне, приблизился и пошёл рядом, искоса на меня поглядывая.

— Так его, — одобрил он. — Нечего тут…

День клонился к вечеру. Все уже вымотались — за исключением Имхотепа, который был на удивление бодр и свеж. Тотигай, в очередной раз вскарабкавшись на какую-то возвышенность, позвал меня. Попрыгунчики сократили разрыв вдвое.

Прежде чем пуститься за нами в погоню по мехрану, они наверняка набрали с собой воды, да и галеты у них тоже имелись — куда без них. Им не пришлось идти всю ночь напролёт, как нам, и когда мы с Тотигаем снова отправились в разведку, оказалось, что попрыгунчики уже наступают нам на пятки. Но им пришлось остановиться, когда я застрелил одного из них на расстоянии почти в полторы тысячи шагов.

— Они сейчас разделятся и обойдут нас с флангов, — сказал Бобел, узнав, в каком мы положении. — И они успеют окружить нас до ночи.

— Давай свернём чуть вправо, Элф, — предложил Имхотеп. — На твой обычный маршрут, по которому ты ходишь в город. Я хочу, чтобы мы прошли мимо пирамиды.

Я не стал его спрашивать, откуда он знает о моих маршрутах, равно и о том, зачем нам пирамида. В то, что он хочет заманить попрыгунчиков под меч рувима, я не верил. Не такие они идиоты.

Время от времени я кидал в котелок новые галеты, красные и голубые попеременно, и нам удалось перекусить на ходу. Попрыгунчики действительно попытались обойти нас, но мы прибавили ходу, и они вновь вытянулись за нами, держась вне пределов дальнобойности моей винтовки. Я хотел было засесть где-нибудь и ещё поуменьшить их отряд, но меня отговорил Имхотеп. Всё решится, когда мы подойдём к пирамиде, сказал он.

Оставалось на это и полагаться. Мы тащились по мехрану, выбиваясь из последних сил. Началась местность почти лишённая растительности, ноги вязли в песке по щиколотку. Кто-то из попрыгунчиков забежал вперёд, влез на скалу и принялся по нам палить — несколько пуль ударили в песок недалеко от нас. У парня была хорошая винтовка, но она находилась в плохих руках. Я остановился, и мне удалось согнать стрелка с его позиции после третьего выстрела, хотя попасть в него самого тоже не получилось.

Лощина с пирамидой была длинная и узкая: сооружение стояло в одном её конце, а мы спустились с противоположного, перевалив через крутой скалистый гребень. Идущий впереди Бобел остановился. Тотигай застыл рядом с ним, подняв для следующего шага, да так и не опустив переднюю лапу. Генка сказал: «У-ух ты!», — и только Имхотеп продолжал идти. Я поглядел туда, куда смотрели остальные. Пирамиды больше не существовало. Стерегущего её рувима тоже не было.

Там, в конце лощины, висел гигантский шар Калейдоскопа миров. Он поглотил пирамиду и раздулся до полусотни метров в диаметре. И он больше не вращался.

— Эй, Элф, — обратился ко мне Генка. — Рувима нет! До коллапса осталось совсем немного. Куда он идёт?

Имхотеп шёл прямо на Калейдоскоп. Бобел поправил лямки своего рюкзака и двинулся следом. Тотигай оглянулся на меня, сделал несколько неуверенных шагов и снова оглянулся. Я хотел было окликнуть Имхотепа, но передумал.

— Пошли, — сказал я Генке. — Где наше не пропадало.

— Да ты шутишь, Элф! Шар схлопнется с минуты на минуту!

— Имхотеп так не считает. Он что-то задумал, а что — я понять не могу.

Калейдоскоп всё рос в размерах по мере того, как мы приближались к нему. Бобел шёл в обычном ритме — Имхотепу он доверял безгранично. Я тоже ему доверял, но не настолько, чтобы ни о чём не беспокоиться.

Мне было не по себе. Как схлопывается Калейдоскоп, я видел только однажды, да и то издали, но это такое зрелище, которое запоминается надолго. Тотигай вроде как стал ниже ростом и всё прижимался к земле, готовый рвануть прочь по первому сигналу. Генка Ждан, вначале испугавшийся, теперь пялился на призрачный шар, позабыв обо всём на свете. В нём пробудился азарт исследователя, и будь он здесь один, так точно впёрся бы прямо в зловещеё полупрозрачное месиво бесконечно пересекающих друг друга плоскостей из серого тумана. Он даже и свернул в ту сторону. Мне пришлось нагнать его и дёрнуть за рукав, возвращая на курс.

— Вот-вот начнётся! — заворожённо пробормотал Генка.

Калейдоскоп начал вращаться, когда мы проходили мимо него — в каких-нибудь двадцати шагах от того места, где шар касался земли. Над головой висела серая дымчатая масса, в которой тускло поблёскивали микроскопически тонкие, растянутые от края до края шара плёнки, каждая из которых была трёхмерным пространством, раскатанным в блин тяжестью четвёртого измерения. В каждое ещё недавно можно было попасть — именно проход в них и стерёг рувим. Теперь его не было, и это могло означать только одно.

— Калейдоскоп останавливается совсем ненадолго, — прошептал Генка. — Значит… Значит…

— Значит, нам пора отсюда убираться, — сделал я очевидный вывод, волоча его за собой.

— Но… Но погоди! Именно сейчас есть возможность… Именно так Ибн-Хаттаб…

— Ты не Ибн-Хаттаб, — возразил я. — И я не Ибн-Хаттаб. И ни один из нас никогда им не был. Так что валим отсюда.

Мы миновали Калейдоскоп, что ещё не значило оказаться в безопасности, но уже обнадёживало. Повернувшись на ходу, я увидел, как в лощину спускаются попрыгунчики. Похоже, они не подозревали об опасности. Шар вращался — они всегда вращаются, а момент, когда он стоял неподвижно, они не видели. Зато они видели нас — мы только что благополучно выбрались на вершину противоположного от них склона, и наши следы вели в аккурат возле Калейдоскопа.

Имхотеп свернул в сторону от того места, где мы с Тотигаем не так давно дрались с пегасами, и направился к приземистому каменному горбу, поднимавшемуся над мехраном. Когда мы оказались на его плоской вершине, у меня всё ещё было большое желание продолжать дальнейший путь, дабы оказаться как можно дальше от места грядущего представления, но Имхотеп остановился и сел на камень, повернувшись лицом в сторону лощины и медленно клонящегося к закату додхарского солнца.

— Дальше не пойдём, — сказал он. — Здесь хорошо.

Попрыгунчики, по моим расчётам, должны были находиться у самого Калейдоскопа, когда его вращение резко ускорилось. Из лощины донёсся приглушённый расстоянием крик. Имхотеп сидел неподвижно. Генка смотрел на стремительно набиравший обороты серый шар, нервно теребя ворот рубашки. Тотигай, глухо подвывая, забегал туда-сюда, прижав уши. Калейдоскоп дрогнул, внутри сверкнули вспышки, по мехрану пронёсся глухой рокот. Там и сям в лощине и на прилегавшем к ней куске равнины в воздух взмыли потоки песка и камней. Они протянулись вверх, изогнулись, и их начало втягивать внутрь Калейдоскопа, который теперь вращался с бешеной быстротой. На краю склона, на выходе из лощины показался бегущий со всех ног человек, за ним второй, третий — но их одного за другим швырнуло в воздух, засосало в один из потоков, а потом и вся эта часть равнины растворилась в сплошном облаке крутящихся вихрей.

— Нам лучше укрыться, — сказал Имхотеп.

Он встал и направился к большой каменной плите, выпиравшей под углом из тела холма, на котором мы стояли. Она образовывала неплохое убежище, получше любого блиндажа, хотя лично я предпочёл бы сейчас находиться где-нибудь по соседству с Ниором, пусть даже в момент очередного извержения. Калейдоскоп тянул в себя воздух с невероятной силой — казалось, он готов проглотить всю атмосферу Додхара. Ветер набрал мощь урагана и едва не сбил нас с ног прежде, чем мы укрылись под плитой. Плотные струи песка, словно взбесившиеся змеи, со всех сторон неслись к невидимому теперь шару, и вдруг он перестал принимать их в себя. На его месте вспучился чудовищный клуб пыли, но вскоре она стала оседать, всё успокаивалось; струи-змеи, не поспевшие вползти внутрь Калейдоскопа, рассеялись, осыпая прахом своих тел мехран. А потом Калейдоскоп взорвался.

Из того места, где раньше стояла пирамида, в самое небо ударил толстенный столб песка и камней. Шар возвращал то, что он только что съел. Мы постарались забиться как можно глубже под плиту, дрожавшую под ударами падавших сверху валунов. И ещё долго, долго шёл песчаный дождь…

Вход в наше убежище совсем завалило, хотя он был очень широк. Сюда мы вошли во весь рост — разве что сгибаясь под порывами ветра, а наружу пришлось выбираться ползком через длинную и узкую щель. Да и само наше убежище почти засыпало сползающими вниз потоками песка. Будь я один, то и не подумал бы останавливаться на этом холме, чтобы полюбоваться на кончину пирамиды. Очень уж близко. Только присутствие Имхотепа заставило меня остаться, а не драпать сломя голову по мехрану — вполне возможно, навстречу собственной гибели. Калейдоскоп, когда разойдётся, втягивает в себя воздух и всё остальное очень неравномерно — тут уж как повезёт. А всё, что находится поблизости, проваливается в него целиком. Было бы неразумно сейчас пытаться найти живых попрыгунчиков. Последние дни оказались явно неблагоприятны для их банды. Будь я веруном, так непременно решил бы, что Господь разгневался и покарал их за издевательство над проповедником.

— Семь лет назад, — вспомнил Генка, — когда взорвалась пирамида между Субайхой и Утопией, нам удалось замерить скорость ветра на разных участках вокруг неё. Так вот, на одних она превышала пятьсот километров в час, а на других было почти тихо. К сожалению, мы расположили наблюдательные посты слишком далеко…

— Другой на твоём месте не жаловался бы, — сказал я. — Правильно поступили.

Конечно, я не шибко люблю всякую научную братию, но готов признать, что иногда умники принимают очень даже здравые решения.