Путь в Обитель Бога. Глава 15


К образовавшемуся после взрыва Калейдоскопа кратеру никто, кроме Генки, не пошёл.

Бобел сходил к стоявшей неподалёку рощице акаций, с которых ураганом сорвало все ветки, и срубил два тонких кривых стволика. Установив жерди вертикально, мы растянули в стороны тонкие капроновые шнуры и накинули сверху свои одеяла. Колышки здесь вбить было невозможно, поэтому мы просто обвязали шнурами камни потяжелее. Песчаный дождь всё продолжался, одеяла вскоре провисли. Пришлось их отряхивать, и я подозревал, что мы повторим процедуру не единожды за время привала. Но без навеса добрая часть этого песка оказалась бы в нашей еде. Пытаться же выйти из зоны пескопада прямо сейчас нам было не по силам. День клонился к вечеру, и, считая с момента, как мы вышли с фермы Лики, прошли почти сутки. Всё время на ногах. Такое кого хочешь умотает. Генка, хоть и бодрился, тоже умаялся.

Выйдя из-под навеса, я посмотрел на небо. Над нами оно было красновато-серым. Дальше, к западу, оно светлело, но скоро потемнеет. Лёгкий ветерок тянул из мехрана в сторону Старой территории. Если он сохранит направление, то за ночь отнесёт облако пыли назад по нашим следам, совершенно их уничтожив. Слабое утешение. После попрыгунчиков за нами в погоню пойдут яйцеголовые, а они не нуждаются в видимых следах для того, чтобы находить Книгу.

Генка отсутствовал долго, и я пошёл посмотреть, чем он занят. Хотя примерно знал, чем, — обнюхивает кратер. А что там унюхаешь? Ни разу после взрыва Калейдоскопа вокруг не находили ничего стоящего — он выбрасывает наружу только то, что втянул в себя перед взрывом. Не будет там никаких таинственных артефактов из параллельных миров. Но Генка же умник, а умники всегда продолжают надеяться на чудо вопреки очевидности и собственным теориям, согласно которым чудес не бывает.

По дороге мне попалась чья-то нога в армейском ботинке на толстой подошве. Слой выпавшего у холма песка был слишком тонок, чтобы предполагать наличие под ним владельца ноги. Скорее всего, она здесь лежала сама по себе, и найти второй ботинок в пару не представлялось возможным. Да и не моего он был размера.

Чуть дальше валялся череп дракона, которого когда-то укокошил у пирамиды рувим. Ещё дальше лежали рядышком две совершенно одинаковые винтовки, на которые рухнул большой камень. Вот сплющенная фляжка… Тоже сплющенный, присыпанный песком труп… Листы обшивки пирамиды…

Если честно, мне не хотелось брать трофеи с этого места, пусть даже найдётся что целое. Кстати, принадлежали вещи, если разобраться, Имхотепу. Он заманил сюда попрыгунчиков, точно рассчитал: наверное, почувствовал что-то, заранее угадал момент взрыва. А попрыгунчики не угадали, куда им; а на отсутствие рувима не обратили внимания…

Или Имхотеп им глаза отвёл?

Генка сидел внизу, сразу за обгрызенным краем лощины, и таращился на кратер.

— Чего расселся? — спросил я. — Ни разу не видел большую яму?

— Да я вот думаю… — Ждан говорил невнятно, тягуче, как во сне. — Они всё же побывали там… Пусть перед смертью, но побывали…

— Большая честь.

— В начале Проникновения многие там бывали. Ибн-Хаттаб…

— Да ты уже тысячу раз рассказывал мне про Хаттабыча вашего. Он вошёл в Калейдоскоп в своей Аравии, видел сто разных миров и наконец вышел из пирамиды неподалёку от будущей Субайхи, на нашей Старой территории. И ты горюешь, что не можешь сделать то же самое.

— Да почему я? Любой! Хоть кто! Любой учёный…

— Ага, значит, нужен только учёный. Не попрыгунчик. Не трофейщик. Бобел, скажем, никуда не годится.

— При чём здесь Бобел? Да и что бы он понял, попади он в Калейдоскоп? Может, просчитал бы алгоритм построения случайных каналов?

— А Хаттаб просчитал? Он вдоволь лазил по всем каналам, да видно, ему было не до алгоритмов. И откуда тебе знать, что Бобел ничего не понял бы? Может, как раз он и понял бы всё. Сознайся лучше, что тебя волнуют не Хаттаб с Бобелом, а ты сам. Ты хочешь туда попасть. Но сейчас не первые дни Проникновения, и если сунешься к пирамидам, рувим поделит тебя пополам.

— Какое тебе твоё собачье дело до моих желаний! — взвизгнул Генка, вскакивая на ноги. — Да тебе вообще лучше заткнуться! Ты единственный можешь приближаться к рувимам, и до сих пор не попытался…

— А какое тебе твоё собачье дело до моих способностей? — передразнил я Генку. — Ладно, не обижайся. И пойдём-ка лучше заниматься нашими общими собачьими делами — надо ужинать, потом спать, потому что завтра мы выступим рано.

— Нет, ты скажи — почему не попытался? — Генкино лицо всё ещё было красным от злости.

— А если я скажу, что пытался? — спросил я.

— Врёшь. Тебе ни до чего нет дела, кроме себя. Тебе плевать на интересы человечества. Ты…

— Ну-у-у, разошёлся! Интересы человечества… А человечеству есть дело до моих интересов? Но я пытался.

— И что? — посерьёзнел Генка, сразу остывая. — Ты… Ты прошёл в пирамиду?

— Нет. — Мне уже надоел этот разговор. — Я пошёл прямо на неё, и рувим дважды отступил передо мной. Потом предупредил, что больше отступать не будет, и при следующей попытке я умру.

— И… что дальше?

— Ты балда — вот что дальше. Вроде, видишь меня перед собой живого и здорового?

— Ты ушёл, — сказал Генка таким тоном, что мне захотелось ему врезать. — А ты не учитываешь, что рувим тебя мог просто испытывать? Они тебя не трогают почему-то, никогда не трогают. Но ты взял и ушёл.

— А ты не учитываешь, что он мог говорить серьёзно? Слушай меня — я сейчас тоже говорю серьёзно. Пошли жрать, потом спать, а завтра убирайся в Субайху. У меня тоже есть меч — правда, он не огненный, но и таким я смогу разрубить тебя от макушки до зада не хуже рувима.

Мы пошли вверх по склону. Ждан понуро тащился рядом. Я понимал, что его мучит: слишком много загадок вокруг. Хорошо, что я догадался заправить пустой разрядник, пока он здесь сидел.

— Как ты думаешь, он нас сейчас слышит? — поинтересовался Генка.

— Кто?

— Имхотеп.

— Не знаю. А что тебе за дело? Никогда не говори о другом ничего такого, что не готов сказать ему в глаза.

— Просто мне показалось странным, как точно он всё рассчитал, — сказал Генка. — И ещё…

— Что ещё?

— Ничего, это я так.

Но я на удочку не попался:

— А ну, выкладывай. Что ещё?

Генка замялся, и было видно, что высказываться ему не хочется. Но он понимал, что я его прижму, если вздумает запираться.

— Скажи, когда я к вам присоединился…

— Ты не присоединялся. Ты драпал по кустам, как нашкодивший кот по огороду.

— Хорошо — когда я додрапал до вас, Имхотеп… Как долго он уже был с вами?

— С утра. Почти с рассвета. А что?

— Но именно он выпустил меня из комнаты и велел уходить из Харчевни.

— Не путай меня! Он выпустил тебя ночью и пошёл к нам. Что в этом особенного?

— Он выпустил меня не ночью, а поздно утром. Велел мне уходить. На попрыгунчиков я наткнулся сразу. Хотел обойти их — они сидели в общем зале, — но двое вывернули прямо на меня из лавки Синяка Тэша. Потом я всё время бежал. А когда добежал до вас, он был с вами.

Так вот почему Генка так пялился на Имхотепа при встрече. Я бы пялился тоже, попади в подобную ситуацию. Но мне не хотелось обсуждать раздвоение хозяина Харчевни сейчас.

— Знаешь что? Я устал и хочу есть. Спроси-ка Имхотепа сам.

— Ещё чего!

— Да что вы его все так боитесь? Он хоть раз кого тронул пальцем?

— Он только что похоронил целый отряд ни к кому не прикасаясь, — напомнил Генка. — Тебе хорошо говорить — он твой приёмный отец.

— Имхотеп меня спас когда-то, но в отцы не набивался, — ответил я, однако дальше спорить не стал.

Над сообщением Генки стоило поразмыслить. Но только завтра. Дёрнуло же меня идти искать Ждана! Пусть бы сидел себе в кратере…

Когда мы дошли до ноги в ботинке, Генка уставился на неё так, словно никогда не видел ничего подобного. Но я точно знал, что он видел, — умники по необходимости достаточно боевые ребята и не раз сцеплялись с яйцеголовыми, бандитами и работорговцами. Посмотрел на Генкины ноги — ну да, тот же размер, а его собственную обувь давно пора менять.

— Если хочешь найти второй ботинок, договаривайся с Тотигаем, — сказал я.

— Циник недоделанный! — заорал Ждан, поворачиваясь ко мне. — Думаешь, все такие, как ты?.. Да чтоб я!.. С оторванной ноги!.. Да ещё искал вторую, чтоб тоже снять!..

Я махнул рукой и пошёл к холму. Правда ведь хотел как лучше… Не понять мне умников! Просто с убитого он снял бы. А с оторванных ног того же убитого — брезгует. Спроси его сейчас — почему, он начнёт заикаться от волнения, повторит ещё два раза, что он не такой, как я, и что всему есть предел. Всегда, когда разговор заходит о том, что можно и чего нельзя, у них один ответ — «всему есть предел». И не докажешь, что у всех свои пределы, и что их собственный кому-то ещё показался бы очень запредельным.

Имхотеп спокойно смотрел, как издеваются над проповедником. Нет, не смотрел вовсе — он сидел к подиуму спиной. А когда попрыгунчики приготовились всем скопом наброситься на меня, он вмешался. Да так, что подобного вмешательства никто и не припомнит. Хотя мог бы тоже отвернуться и не смотреть. Но, наверное, у него есть свой предел.

Для Тотигая предел — съесть детёнышей другого кербера. Он этого не сделает. Соперника, убитого на Брачных боях — пожалуйста, и его когти на шею повесит. Любых животных — с удовольствием, включая выведенные яйцеголовыми гибриды земных существ с додхарскими, а также их трупы. Имхотеп как-то вскользь упомянул, что ибогалы планировали использовать керберов в качестве универсальных сторожей, точно так же как галеты у них — универсальная еда. Вот кем их видели — конвоирами, охранниками, палачами. И чтобы питались телами умерших или выбракованных рабов — ради экономии, утилизации отходов и для устрашения. Или наибольшего унижения, для вдалбливания рабам в головы, что при жизни они — скотина, а после смерти — мясо… Да только яйцеголовые опять напутали что-то с преданностью. Как и в случае с нукуманами. Тоже — предел. В данном случае — возможностей.

Для Бобела пределом является Лика. Любого другого убьёт за милую душу. Думаю, он и меня убьёт — если попытаюсь причинить зло Лике.

Один из пределов умников — экспериментировать над людьми, не считая самих себя. Ещё они против диктатуры и вообще всякого принуждения. Ну а если ставки окажутся слишком высоки? Устоят они перед соблазном? Я подозревал, что нет, и мне совсем не хотелось нести Книгу в Субайху. Очень уж вероятным казалось, что умники, научившись использовать Ганум Зилар, пойдут по дорожке яйцеголовых. Угробят ещё десять полисов, получат доступ к Источнику Силы, накачают знаний… Для которых нужно место, а значит, почему бы не увеличить людям мозг, попутно изменив его свойства? Умным нужно улучшить мышление, чтоб думать стало легко и приятно. А фермерам, скажем, пусть будет приятно работать, раз они всё равно вкалывают.

Дальше — больше. Ведь как это хорошо, когда лошадь не уздечки одной слушается, а понимает своего всадника! Правда, здорово? Ну ещё бы! Так давайте, сделаем их такими…

Я забрался в нашу палатку — лёг на живот, засунув внутрь голову и плечи. Прямо перед моим носом оказалась галета — то есть не галета уже, а готовое блюдо. Ломтики мяса, которое не мясо, и овощи с рисом, которые не рис и не овощи. Рядом со мной в таких же позах расположились Бобел с Тотигаем. Сухонький Имхотеп поместился в палатке целиком. Генка решил ужинать снаружи.

Несмотря на все меры предосторожности, в пище всё равно оказалось полно песка. Сперва я ел жадно, потом всё медленнее, со вкусом похрустывая попадавшими на зубы песчинками. Перевернулся на спину, чтобы не заснуть носом в ибогальской тарелке, но так спать хотелось ещё больше. Тогда я выполз наружу и выкопал для себя ямку в тёплом песке. Внизу был камень, но он тоже был тёплым. Подошёл Тотигай и стал разгребать песок рядом со мной. Я ткнул его кулаком в бок.

— Уйди, мать твою, ты прямо на меня сыпешь.

— Разговоры с Генкой вредны для тебя, — сказал кербер, продолжая своё занятие. — Ты после них становишься злой как пегас. Давай я ему ночью чиркну коготком по горлу?

— Сделай милость. Буду благодарен. Но ведь ты только треплешься.

— Ты тоже только треплешься, что будешь благодарен… И чего ты улёгся на камень? Зачем так глубоко копал? Повернись, я тебе песка подсыплю. Так мягче. Потом лягу рядом. Ну?..

— Если б не ты, я уже спал бы, — заметил я, переворачиваясь на бок. — А в мелкой ямке ночью будет дуть.

— Не будет. Сказал же — рядом лягу…

Не понесу я Книгу в Субайху. Может, я себе сам навыдумывал всякой дряни, обгадил яйцеголовых… тьфу! — умников наших ни за что ни про что… Ага, не зря их перепутал! Это неспроста. Или зря… Не-ет, умники всё же люди, а не яйцеголовые. Не станут они так… Или станут?.. Да ну их всех к дьяволу!!!.. Какая разница, если я Книгу им всё равно не отдам?

Но тогда что — искать Колесницу Надзирателей? Колесница, как же, так я и поверил… Впрочем, никто меня верить не заставляет. Имхотеп прямо сказал — корабль… Ключ… Положить бы сейчас Книгу под голову, вдруг она мне ночью что хорошее сама подскажет?

Но Генка, если её увидит, завтра в Субайху не уйдёт, а на кой он мне здесь сдался? И пинками его будет не выгнать. Только пристрелить.

Другое дело, что в космических кораблях я ничего не смыслю. А Генка изучал летающие початки ибогалов… Колесницы Надзирателей похожи на них или нет?

Провались оно всё! Как хорошо раньше было…

Но с другой стороны… Корабль, который может летать…

Да что я сам себе спать мешаю? Сколько раз рисковал жизнью, чтобы добыть какую-нибудь грошовую ерунду, а тут такой трофей! Всем трофеям трофей. И делов-то — найти и взять. К тому же Имхотеп ясно сказал: или искать Колесницу, или бросать Книгу, или всё время убегать от яйцеголовых. Нет, Бобел, отдыхай, я сам покараулю…



— Нет, Бобел, отдыхай, я сам покараулю, — услышал я голос Имхотепа. — Или ты не доверяешь мне?

Я открыл глаза — стояла ночь. Было свежо. Значит — глубокая ночь… Меня заботливо укрыли одеялом. Рядом сопел Тотигай. Спал он крепко — лучшего охранника, чем Имхотеп, нельзя пожелать. Но Бобел, как всегда, настороже. Или пожалел старика. Он никак не может уразуметь, что Имхотеп только выглядит старым и немощным. А на самом деле, может, вообще не нуждается в отдыхе.

Я давно заметил, что Имхотепа можно увидеть любое время суток в общем зале Харчевни. Когда его там нет, значит, он в своих апартаментах. В какое бы время ни прибыл из дальних краёв путешественник, его первым делом направляют к Имхотепу, и я не слышал, чтобы хозяина Харчевни при этом подняли с постели. Он всегда на ногах. Или сидит за столом, вырезая иероглифы на маленьких деревянных амулетах…

Сейчас мне стоило бы повернуться на другой бок и опять заснуть, но вместо этого я поднялся и вытряхнул набившийся в шевелюру песок. Одеяла были сняты с навеса, там теперь торчали только жерди и виднелись удерживающие их шнуры-растяжки. Моим одеялом Имхотеп укрыл меня, Бобелово отдал Бобелу, а своё пожертвовал Генке. И чёрт меня дери, я ведь не проснулся, когда он ко мне подходил и накрывал.

Ещё он разжёг небольшой костёр и как раз подбрасывал туда ветки из лежавшей рядом груды сушняка. Насобирать топлива в мехране не просто. Особенно после того, как всю округу засыпало выброшенным из Калейдоскопа песком.

— А я позвал веточки, и они сами ко мне прибежали, — сказал Имхотеп, улыбаясь уголком рта.

— Костёр на вершине холма виден издалека.

— Не беспокойся, это добрый огонь. К нему не смогут подойти злые существа.

Я сел рядом и стал глядеть в костёр, чего никогда не делал ни на одном привале. Но раз уж мы гарантированы от посещения злыми существами, какой смысл таращиться в темноту? А хорошо смотреть на огонь…

— Я хотел тебя спросить, стоит ли нести Книгу в Субайху, — сказал я.

— Не стоит, Элф, — отозвался Имхотеп. — Ведь умники — всё равно что яйцеголовые.

Даже без разговоров о добровольно сбегающихся в кучу веточках, его ответ показался бы мне подозрительным. Сам виноват. Зачем спрашивать Имхотепа о том, относительно чего уже сам всё решил?

— Ты пойдёшь с нами дальше? — спросил я.

— Чтобы найти Колесницу? Да. Тебе потребуется помощь. Один не дойдёшь.

— А тебе важно, чтобы я дошёл?

— Мне? — удивился Имхотеп. — Нет. Это важно тебе.

Иногда меня просто бесит его манера разговаривать. Хотя, казалось, мог бы уже и привыкнуть.

— Если на Колесницы Надзирателей не действует заклятие рувимов, то заполучив одну из них мы могли бы разом выиграть войну с яйцеголовыми, — сказал я. — Сейчас у нас вроде как затишье, но это ведь ничего не значит.

— Мощь кораблей, созданных в Первое Время, очень велика, — сказал Имхотеп. — Ганум Зилар — всего лишь Ключ к одному из них, однако с её помощью можно уничтожить целую цивилизацию или построить новую. Так что Колесница — не только средство выиграть какую-то войну, какой бы важной ни казалась она лично тебе. Это средство править всем Обручем. Или возможность покинуть его и улететь на любую планету любой Вселенной.

— Ну и где начинать искать? Пойти спросить у яйцеголовых?

— Они не знают. И, к счастью, им никогда не поднять Колесницу в воздух. Они даже не смогут в неё войти.

— А ты знаешь, где она?

— Нет. Узнавать предстоит тебе самому. Ты уже попробовал пользоваться Ганум Зилар как Источником Силы. Теперь предстоит научиться получать из неё знания. Иначе ты не сможешь воспользоваться ею как Ключом. А когда научишься, она сама скажет тебе, где следует искать Колесницу.

— Ты мне поможешь?

— Я не могу. И не оттого, что не хочу. Просто это твоё личное дело, и с Ганум Зилар по-другому нельзя. Вспомни, как ты впервые встретился с разгребателем. Тотигай проводил тебя немного, рассказывая всё, что тебе следовало знать, а потом оставил одного. Потому что и керберы, и нукуманы, и люди сходятся со своими разгребателями один на один. Иначе ничего не выйдет. И сейчас должно быть точно так же.

— А если у меня не получится? — спросил я, ловя себя на мысли, что когда-то задавал похожий вопрос Тотигаю.

— Должно получиться, — ответил Имхотеп. — Только будь осторожен. Знания, которые больше тебя, но пока не твои, так же опасны, как и Сила, управлять которой не умеешь.

Я пытался уложить в сознании то, что он мне втолковывал; но, наверно, для этого требовалась голова поумнее и покрепче моей. Моя же только разболелась. Я вам не умник. Однако главное уяснил себе хорошо: если не справлюсь, Книга запросто может выжечь мне мозги, превратив моё сознание в такую же пустыню, какой стала местность вокруг погибшей Утопии. Хорошо если просто останусь идиотом с единственной мыслью, что дёшево отделался.

— У тебя есть выбор, — продолжал Имхотеп. — Ты можешь завтра отправиться в Субайху. Получишь обещанную награду. Это избавит тебя от необходимости рисковать.

— Да. И от необходимости думать. Пять тысяч галет…

— Расскажи умникам немного из того, что узнал. Сможешь сам назначить любую цену.

— И прожить всю жизнь в достатке. Но если я слишком обленюсь и разжирею, то кто станет охранять мои галеты?

— У тебя есть Лика. Ты ведь любишь её. Она тебя ждёт. Она сильная, но ей нужен мужчина, способный о ней позаботиться.

Да, подумал я, всё правильно. Однако если она когда-нибудь узнает, что я был в двух шагах от корабля, на котором можно улететь на любую планету любой Вселенной, и променял Ключ к нему на груду жратвы, вряд ли она оценит мою дальнейшую заботу о ней.

Имхотеп коротко глянул на меня, улыбнулся и наклонился пошевелить веткой костёр. Хорошо с ним, когда он такой. Но и похвалить за это некого, кроме себя. А когда наоборот, некого кроме себя ругать. Потому что Имхотеп-то всегда одинаковый. Но он как зеркало. А когда встаёшь перед зеркалом — ты его видишь, конечно. Но в основном себя.

— Раз у нас сегодня ночь вопросов, можно я задам ещё парочку? — спросил я. — Почему кийнаки не попытались найти Колесницы, чтобы выиграть войну с яйцеголовыми? Ведь они, пожалуй, смогли бы войти в них без всяких Ключей?

— Опять ты о войне? — вздохнул Имхотеп. — Но если хочешь, я скажу: кийнаки не искали Колесницы потому, что они им были не нужны. И победа над яйцеголовыми им была не нужна тоже.

— Как это? — изумился я.

— А так. Ты уже спрашивал, не кийнак ли я. Скажу: да, один из последних. Додхар стал новой родиной для многих из нас, а потом почти для всех стал могилой. Однако мы никогда не пытались добить яйцеголовых, побеждая их. Мы всякий раз останавливались. Ты знаешь о нас из преданий нукуманов, а они толковали наши действия превратно. Они думали, что раз мы не побеждаем окончательно, то лишь от недостатка силы и внутренних разногласий. Но на самом деле, можно сказать, что мы вообще не воевали против яйцеголовых. Они воевали против нас.

Имхотеп замолчал. Я чувствовал, что он ещё многое мог бы рассказать об этом. Но спросил о другом:

— Почему все планеты Обруча населены, а Парадиз, когда туда пришли люди, оказался пустым?

— Там были разумные, — отозвался Имхотеп. — Но они вымерли. Очень давно.

— От чего?

— От собственной глупости.

Вот если спрошу сейчас, что они сделали, а Имхотеп почувствует, что действительно хочу знать, и именно от него, он ведь ответит. Но стоит ли? Мне потом с этим знанием жить.

Я мог бы ещё о многом спросить. Например, как давно жили Надзиратели, если яйцеголовые, окультурившие весь Додхар и наверняка перекопавшие его сверху донизу, нашли от их цивилизации только Книгу и больше ничего? Но у меня временно пропала любознательность. Поэтому я просто встал и пошёл к тому месту, где лежала моя винтовка и где продолжал дрыхнуть Тотигай. В душе неожиданно разлился покой. Бобел, как всегда, спал с открытыми глазами. Они казались стеклянными, но всё видели и всё замечали, готовые передать в мозг сигнал о любой опасности. Изредка по очереди открывались и закрывались веки… Генка, скрючившись, сопел под одеялом Имхотепа. Ну чего, спрашивается, я вчера на него взъелся? Не умники ведь устроили Проникновение — хотя дай им волю, они, пожалуй, тоже не удержались бы. Но Генка не в ответе за всех умников и, тем паче, за яйцеголовых с их кентаврами, бесконечным улучшением себя, бесконечным отдалением от природы и любых норм и пределов…

Улёгшись, я ещё долго смотрел в сторону костра, у которого неподвижно застыла сухонькая фигурка. Хорошо, когда твой покой караулит кто-то вроде Имхотепа. Конечно, Тотигай тоже неплох в этом деле, но он не чудотворец. И ещё хорошо, когда рядом горит добрый огонь, к которому не могут подойти злые существа.