Путь в Обитель Бога. Глава 16


Уходя из Харчевни, мы захватили достаточно боеприпасов, но долгая экспедиция тогда всё же не планировалась. Теперь нам предстояло идти неизвестно сколько в неизвестном пока направлении — возможно, по местам, где весь мой запас галет не будет иметь никакой ценности в качестве капитала. Владения нукуманов находились к югу и юго-востоку от нас, к востоку и северо-востоку лежали необитаемые земли Додхара и одна из незаселённых Старых территорий. Север контролировали яйцеголовые, и по большинству маршрутов там можно было пройти лишь с боями, в составе хорошо вооружённого крупного отряда.

Наш отряд крупным никто не назвал бы. От него ещё должен был отделиться Генка, которого предстояло снабдить хоть какой-то стрелялкой на дорогу. Отдавать ему один из разрядников я не хотел, и получалось, что придётся свернуть с курса для того, чтобы навестить наше убежище у Каменных Лбов, где в тайнике, помимо патронов, лежали два новеньких автомата… Только тут я и спохватился.

Свернуть с курса? А с какого? С того, которым попрыгунчики гнали нас по мехрану?

Я прошёл по гребню холма и стал смотреть на юго-восток. Почему-то именно это направление казалось мне наиболее привлекательным, но не ошибаюсь ли я? Что, Книга вот так, за одну ночь, без всяких усилий с моей стороны указала мне начало дороги?

Я подошёл к Имхотепу, который за всю ночь так и не прилёг:

— Мне кажется, что ты вчера не сказал мне чего-то важного.

— Если не сказал, то может, оно и не важно? — прищурился он.

— Нет, ты скажи, — упёрся я, решив проявить настырность. Хотя именно с Имхотепом этого делать не стоило. И расплата себя ждать не заставила.

— Хорошо, — легко согласился он. — Я действительно не упомянул о главном и самом замечательном свойстве Колесницы. На ней можно долететь до Обители Бога.

Я вытаращился на Имхотепа, немного ошалев от такого поворота беседы. Всего-то и хотел узнать, в какую сторону нам идти, пока я буду нижайше просить Книгу о ниспослании мне мудрости. А на самом деле узнал, что Обитель Бога, куда после смерти переселяются души нукуманов, реальное место, до которого можно добраться ещё при жизни.

— И где это? — на всякий случай спросил я.

— В центре мироздания — ответил Имхотеп. — Очень далеко в пространстве и во времени. Точнее — в пространствах и временах.

— И войти в Обитель может лишь творящий дела милосердия, — хмыкнул я. — Это здорово, но мне туда не попасть. Ни на Колеснице, ни без неё. Разве что ты мог бы попробовать. Тебе десятки, если не сотни людей обязаны жизнью и здоровьем.

— Ты заблуждаешься, умаляя собственные душевные качества и преувеличивая мои, — возразил Имхотеп. — Я поступаю так, как поступаю, только ради самосовершенствования. А милосердным имеет право называться лишь делающий то же самое по велению сердца. Я стараюсь не нарушать законов сущего, имея в виду в первую очередь свою пользу. Милосердный же заботится о чужих интересах, зачастую в ущерб собственным. Я мог бы спасти распятого попрыгунчиками проповедника. Но не стал, и вот почему. Страдания несчастного являлись результатом его же собственных действий, слов, желаний, а если смотреть глубже — результатом всей предшествующей жизни, понимаешь? Он хотел учить людей, люди хотели его убить, другие не хотели заступаться, и каждый был в ответе лишь перед собственной совестью и свободной волей. Проповедник должен был умереть. Препятствуя этому, я нарушил бы цепь закономерных событий. Проповедник мог воззвать о помощи, что открыло бы его карму для изменений, но он не захотел — или не верил в саму возможность вмешательства. Он не обратился ко мне, хотя знал меня как хозяина Харчевни. К тебе он тоже не обращался, но ты избавил его от страданий единственным способом, который был тебе доступен.

— Из чего следует, что добрее меня никого нет на белом свете, — проворчал я.

Вспоминать об убийстве проповедника было неприятно, и я постарался увильнуть от дальнейшего рассмотрения моих прекрасных душевных качеств. Но Имхотеп не дал мне этого сделать и затянул длиннейшую лекцию о добродетели, то и дело поминая Предвечного Нука. Я не забыл, что некогда Имхотеп отыскал меня в мехране и выходил без всяких просьб с моей стороны, кардинально изменив мою карму, по которой я загнулся бы от голода и болезни. Однако попробовав с ним спорить сейчас, я узнал, что мой дух пребывает в младенческом состоянии; что мой разум замутнён предвзятыми мнениями, притом чужими; что я вижу истину в кривых зеркалах искажённых представлений, накопленных за тысячелетия моей цивилизацией; что мои задатки настолько хороши, насколько они могут быть хороши у человека, всегда готового всадить пулю в своего ближнего или схлопотать её в ответ; что и в детстве моя доброта была заметна невооружённым глазом, а посему Имхотеп вполне мог оказать мне помощь в одностороннем порядке, не сотрясая при этом законов сущего. Напоминание о том, что при первом же знакомстве я попытался проткнуть Имхотепа вилами, а потом едва не зарезал опасной бритвой, впечатления на него не произвело. Я был болен, сказал он, болен и очень слаб. Моя попытка была лишь демонстрацией готовности себя защищать, а не злонамеренным поступком.

— И, конечно, ты извлёк немало пользы для себя от знакомства со мною, — не выдержал я наконец.

— Ещё сколько! — ответил Имхотеп не моргнув и глазом. — А в будущем надеюсь извлечь гораздо больше.

По всему выходило, что он решил заморочить мне голову и ничего толкового от него не дождёшься. Ну да ведь он ещё вчера ясно сказал, что мне придётся разбираться с Книгой самому. И даже не обещал, что пойдёт с нами до конца. По сути, пообещал прямо противоположное.

Можно было не спрашивать, идут ли со мной Тотигай с Бобелом. Тотигай уже сообразил, что владение Колесницей открывает неисчерпаемые источники заработка. Даже если нам самим она окажется не нужна, можно посадить её посреди Субайхи и брать с умников плату просто за вход. Бобел явно тоже для себя всё решил. Иначе давно сказал бы.

До Каменных Лбов мы добрались около полудня. Островок среди моря застывшей лавы изобиловал следами копыт кентавров и другими, похожими на нечёткие отпечатки босых ног. Последние могли остаться только от ибогальской обуви.

Помянув дьявола, я сплюнул в один из следов, разогнулся и посмотрел на Тотигая.

— Эти мягкотелые выродки были тут, — сказал он. — Всей толпой.

— Надеюсь, они не нашли тайник, — пробормотал я, направляясь в сторону нашего убежища. — Чёрт, я до следующего года не смогу спокойно спать у Лбов. Кажется, что весь воздух вокруг провонял ибогалами.

Убитого мною бормотуна уже дочиста объели стервятники. Бобел подошёл, посмотрел на скелет и наступил на череп своей ножищей. Хрустнула кость, и на лице Бобела отразилось нечто похожее на удовлетворение.

Тайник яйцеголовые не нашли, но на окружённой скалами площадке тоже было полно их следов и лежало несколько куч помёта кентавров. Одна из них почти свалилась в ручей.

— Чтоб вы сдохли, вонючие засранцы! — пожелал я от всего своего милосердия. — Будьте прокляты, пакостники!.. Бобел, они родник не загадили?

— Нет, Элф. Но они наверняка оттуда пили.

— Жаль, что я не отравил воду перед тем, как мы отсюда ушли. Но теперь это к лучшему. Хотя я предпочёл бы напиться из свиного корыта.

Достав из тайника автомат и подствольник к нему, я передал их Генке.

— Послушай, Элф, — сказал он. — Я знаю, что у вас свои дела. Ты меня и так здорово выручил, и вчера вы меня опять выручили…

— О вчерашнем и разговаривать не стоит, — прервал его я. — А за спасение в Харчевне будешь должен мне сотню красных галет. Дуй в Субайху и зарабатывай. Мы ещё встретимся.

— Сотню?.. — опешил Генка. — Ты же заплатил всего двадцать пять! Из них пять голубых!

— И ты сам сказал, что отдашь вдвое, — напомнил я. — За язык тебя не тянули… Кстати, о языке. У тебя сейчас его не было бы, и мне удивительно слышать произносимые им возражения. Ещё получишь в аренду новенький автомат с патронами, подствольник, галеты на дорогу… Да я на твоём месте бы считал сделку очень выгодной! Один только автомат…

— Ладно, — неожиданно кротко согласился Генка. — Отдам хоть двести. Только позволь мне пойти с вами.

— Это ещё зачем? — возмутился я. — Не заставляй меня жалеть о своей доброте. А будешь говорить глупости, я, пожалуй, набавлю и сверх двухсот.

— Но Элф! Почему я не могу пойти с вами?

— Потому, что ты нам не нужен. Прекращай спорить, иначе обойдёшься сам себе дороже, чем дюжина боевых коней в полной сбруе.

— Погоди! Всё что хочешь за то, чтоб я шёл с вами.

— Не погожу! Я ничего не хочу… То есть хочу — чтоб ты убрался! Я знаю, у тебя уже в заднице свербит от любопытства, потому что с нами идёт Имхотеп. Но вы и раньше к нему подкатывали — всей своей научной кодлой — и ничего не выяснили. Если полагаешь, что посреди пустыни он станет сговорчивее, то ты ошибаешься.

— А чем, собственно, он может нам помешать, Элф? — спросил подошедший сзади Имхотеп. — Передвигать ноги он способен не хуже любого из нас.

— Всё, что я съем, можешь записать на мой счёт, — быстро добавил ободрённый Генка. — Да я ведь и охотиться буду при случае. Сам знаешь, стрелять умею. И если дело дойдёт до заварухи, я не отступлю.

Что правда, то правда — драчуном Генка был хорошим, даром что тощий и маленький, так ведь в перестрелке это не имеет значения. В целом, у меня не было никаких причин ему отказывать.

— Тотигай? — спросил я.

— А что — Тотигай? — ответил кербер. — Пускай идёт. Кому и когда мешал лишний боец?

— Бобел?

— Мне всё равно. Он не слабак. И предателей среди умников я не припомню. Нормальные ребята.

— Тогда — ладно, — сказал я Генке. — Твоё счастье, что я тебя давно знаю. Но при встрече с другими умниками, если таковая состоится, попробуй хоть слово им сказать — прибью на месте.

— А может и зря, Элф, — вставил Генка. — Я вчера слышал ваш разговор… часть разговора. Про какой-то корабль. Да если есть такой корабль, который может летать, — да ты только скажи! Мы бы тысячу человек собрали! Да мы тебе что угодно!.. Да мы со всех Старых территорий…

— Мне не нужна тысяча человек! — оборвал я его. — Вы только гляньте! Едва влез в команду — и уже тянет за собой дружков! Нет уж, из всех умников Нового мира я согласен терпеть одного тебя. Да и то уже жалею, что согласился на твоё участие… Без споров! С кораблями потом разберёмся, есть ли они и где их искать. А сейчас, раз уж ты с нами, твой долг я списываю. Но автомат всё равно пока не твой. До тех пор, пока не докажешь, не оправдаешь и не научишься затыкать уши, когда спишь.

Мы быстро соорудили для Генки примитивный вещмешок из одного одеяла, взятого в тайнике, засунули в него второе, две пары камнеступов и боеприпасы. Ещё одну пару камнеступов Генка сразу привязал к своим истрёпанным ботинкам.

— Нитки с иголками у нас есть, мешок перешьёшь на ближайшем привале, — сказал я. — Флягу бери одну из наших. Нож вот возьми… Меча нет, так что держись поближе к Бобелу, когда станем проходить мимо деревьев.

Закончив с экипировкой Ждана, я подошёл к Имхотепу:

— Мне нужно знать все способы прятать Книгу от… Ну, как сказать?.. От щупачей яйцеголовых. Хотя бы ненадолго.

— Ключ становится почти невидим, если им долго не пользоваться, — ответил он. — Но на это потребуются десятилетия. Ещё он будет неощутим в местах перепадов высот между мирами, возле непроходимых Границ. А из обычных мест его труднее всего почувствовать глубоко под землёй или сквозь толщу камня.

— Тогда как на счёт того, чтобы несколько дней отсидеться во Дворце Феха? Каменные толщи там — будь здоров. И он рядом. Нам лучше идти по лавовым полям везде, где это возможно. Яйцеголовые будут вынуждены ходить там только по тропам, которые можно путать. Но для этого мне надо вызвать разгребателя.

— Ты правильно решил, — одобрил Имхотеп. — Дворец Феха — прекрасное место. Но всё зависит от того, насколько быстро ты найдёшь своего разгребателя.

— Мы можем перемещаться во Дворце под землёй. Это затруднит щупачам работу?

— Несомненно.

— А ты сможешь там ориентироваться? Я знаю только самые известные ходы.

— Да, я помогу.

Получив согласие Имхотепа, мы даже воды набирать не стали. Дворец Феха — пещерный лабиринт под Дангайским хребтом — находился рядом, у Большой караванной тропы, и там были подземные источники. Не зря ведь тропу возле него проложили — много воды и есть защита от хекату, когда они внезапно налетают.

Пройдя по лабиринту дорожек перед Каменными Лбами, мы вышли к хребту и оказались прямо перед одним из входов во Дворец — он чернел среди зелени кустарников выше по склону горы. Это была чудовищных размеров неровная щель, похожая на приоткрытую пасть дракона. Соответствующее название она и носила. Туда мы не полезли: дальше, вправо и влево, имелось достаточно других входов в местах поудобнее. До Вороньих Окон было далековато, и я повернул назад, в сторону Харчевни, к Ласточкиным Гнёздам. Какая разница, куда идти, пока ничего не ясно с направлением? Корабль Надзирателей мог находиться где угодно.

Через Ласточкины Гнёзда попасть во Дворец Феха не составляло труда. Высоко вверху и у самой тропы виднелись десятки отверстий в горе, отчего она смахивала на кусок сыра.

Вперёд вышли Тотигай с Имхотепом. Кербер сунулся в одну из пещер, постоял, чутко прислушиваясь, и скрылся внутри, а Имхотеп остался снаружи, застыв на месте с полуприкрытыми глазами.

— Никого, — сказал он вскоре. — По крайней мере вблизи.

Тотигай, вернувшись, подтвердил его слова, и мы вошли. Здесь тоже повсюду лежали кучи помёта кентавров.

— Тут яйцеголовые пряталась от хекату, в который мы тогда едва не попали, — сказал Тотигай.

— Интересно, есть ещё на Додхаре места, которые они не изгадили? — поинтересовался я. — Как бы нам найти клочок земли, не заваленный ихним дерьмом?

— Вглубь пещер они наверняка не совались. Только скажи, куда идём. Будем подниматься вверх или спускаться вниз?

Я вопросительно посмотрел на Имхотепа. Мне казалось, что надо вниз, поближе к источникам и поглубже под землю, но у него могло быть другое мнение.

— Скажи, Элф, доверишь ли ты мне на время Ключ? — спросил он.

— Какой ключ? — влез Генка.

— Заткнись немедля, — сказал я ему. — Конечно, Имхотеп, а почему нет? Только зачем?

— Затем, что ни к чему всем нам идти в пещеры. Придётся как-то решать вопрос с освещением. Из вас никто, кроме Тотигая, не видит в темноте.

Из сказанного следовало, что сам Имхотеп видит впотьмах не хуже кербера. Но в последние несколько дней я узнал о нём так много нового, что уже не удивлялся. Только сказал:

— Бери Ключ и делай что хочешь. Даже если ты с ним исчезнешь, ещё неизвестно, буду ли я горевать. По Ключу, я имею в виду.

— Не исчезну, — ответил Имхотеп. — Я буду в пещерах пять дней. Найдёшь своего разгребателя — я узнаю. Потом идите к Вороньим Окнам. Я сделаю то же самое, но только пойду под землёй. Ещё через пять дней двинемся тем же способом к Чёртовой Деревне.

— Возьми галеты, — начал я, но Имхотеп меня остановил, указав на свой вещмешок.

— Кроме одеяла в нём только галеты, — сказал он.

Я наскоро прикинул, сколько там может оказаться, и пришёл к выводу, что в дорогу Имхотеп собирался всерьёз. Содержимым такого мешка можно было кормить отряд вчетверо больше нашего в течение долгих лет. Без дальнейших разговоров я достал из рюкзака Книгу. При взгляде на неё Ждан потерял дар речи, и призывать его к тишине не пришлось.

Имхотеп небрежно взял Книгу подмышку, кивнул головой и пошёл в глубину пещеры. Какое-то время мы слышали лёгкий шорох шагов, а потом всё стихло, словно гора его проглотила.

— Проклятое место, — сквозь зубы сказал я. — Давайте наберём воды. Лагерем встанем в мехране по соседству.

Входы во Дворец Феха попадались на склонах гор от Ласточкиных Гнёзд вплоть до Чёртовой Деревни. Точной протяжённости всех коридоров, объединяющих пещеры, не знал никто, и уж тем более не существовало никакой карты этого грандиозного подземного королевства темноты и пустоты. Нукуман Орекс говорил мне, что один из входов во Дворец находится прямо под его замком, а это четырнадцать полных дневных переходов от Ласточкиных Гнёзд. Люди подземных лабиринтов боялись, керберы их недолюбливали, и все считали, что там водится всякая дрянь, с которой лучше не связываться. Караванщики набирали в подземных озёрах воду, стараясь не заходить слишком далеко от хорошо известных внешних пещер; никто и никогда не останавливался в них на ночлег, если только снаружи не бушевала песчаная буря. Тогда все внутренние коридоры старались заваливать камнями или выставляли возле них усиленные караулы. И всё равно время от времени в пещерах исчезали отдельные путники и целые отряды.

Лет семь назад торговцы, возвращавшиеся из Никки, обнаружили в источнике у Вороньих Окон полуразложившийся труп грифона. Из второго известного им источника вода куда-то ушла. Тогда они пошли вглубь горы большой компанией, растягивая по коридорам верёвки и оставляя дозорных через каждые пятьсот шагов. Никто из них не вернулся назад, а их товарищи, решившие идти на выручку, нашли конец верёвки буквально в двух шагах от шестого по счёту дозорного. Парень клялся, что ничего не слышал, и ему поверили, поскольку голова у него поседела буквально на глазах, когда он увидел эту перекушенную обслюнявленную верёвку, завязанную на выступе скалы аккуратным узлом.

Нукуманы использовали бесконечные пещеры Дворца Феха ещё во времена первых войн с ибогалами и были щедры на жуткие истории. Яйцеголовые когда-то пытались строить под Дангайским хребтом подземные города, спасаясь от потепления, и прорезали в скалах ещё сотни километров искусственных туннелей, объединяя их с естественными. Теперь города стояли пустыми. И кто его знает, каких тварей выводили ибогалы в своих подземных лабораториях и какие монстры могли попасть в пещеры с Кийнака в предыдущее Проникновение.

Я не раз останавливался в пещерах, и могу точно сказать, что человек чувствует себя в них не уютнее, чем в подвалах зданий наших заброшенных городов. Что здесь, что там лучше не задерживаться надолго и желательно устраиваться так, чтобы ты всегда видел выход.

И вот теперь в пещеры ушёл Имхотеп. За него я не слишком переживал, поскольку не верил, что он даст себя в обиду. Однако мне было не по себе, когда я думал, что ему придётся почти непрерывно бродить там с места на место несколько суток, останавливаясь только на ночлег.

Ночлег… Мысль о том, что можно заснуть в этих пещерах в одиночку, за километры от ближайшего выхода, навевала думы о вечном покое. Впрочем, может быть и правда, что Имхотеп не нуждается в отдыхе и никогда не спит. Что я о нём знаю? Да, в десять раз больше, чем любой другой, но фактически — что? Принесёт ли он Ганум Зилар обратно?

Хотя последнее меня и вправду волновало меньше всего. Если сочтёт, что Ключ от корабля Надзирателей лучше похоронить на самом дне самой нижней пещеры Дворца, — так тому и быть. Даже спрашивать не стану, почему он так решил.

Набрав воды, мы пересекли тропу и углубились в лавовые поля. Теперь уже не только Генке, а нам всем пришлось надеть камнеступы, чтобы не калечить подошвы ботинок и оставлять менее заметные следы. И, конечно, при ходьбе камнеступы создают куда меньше шума, чем шипованные ботинки. Они шьются из двух слоёв толстой шкуры, причём нижний слой поворачивают шерстью наружу, что делает шаги даже очень крупного человека почти неслышными. Хватает их ненадолго, и любой опытный путешественник в наших краях всегда имеет в запасе несколько пар в своём рюкзаке.

На нас четверых мы разбили целых три лагеря. В главном, неподалёку от гор, остался дежурить Бобел, в обязанности которого также входило наблюдение за Большой тропой; здесь мы сложили те вещи, которые не требуются каждую минуту. Второй лагерь предстояло переносить на новое место каждый раз после разведения костра для приготовления пищи, дабы не привлекать ненужного внимания ни к пещерам, ни к основной стоянке. Им должны были заниматься Генка с Тотигаем, которые сразу же отправились на охоту. А я отошёл подальше, забрался в мешанину лавовых складок и наплывов и устроился на краю небольшого кратера. На его дне лежал скелет. Стенки кратера были пологими, и я спустился вниз, чтобы посмотреть.

Кости покрывала полуистлевшая одежда, на нижней челюсти сохранился клок бороды. Останки не раз заливало водой, скапливающейся в кратере во время дождей. Рядом лежала заржавленная двустволка. Не похоже было, что парень сюда упал и не смог выбраться: это сделал бы и калека. Я попытался развернуть скелет стволом винтовки и увидел пролом с правой стороны черепа. Или его прикончили наверху и сбросили вниз, или он получил по голове неподалёку отсюда и сам заполз в кратер, чтобы умереть.

Я не верил, что покойник многолетней выдержки сможет набраться сил и покусать меня ночью, а посему менять место не стал. Просто расчистил площадку подальше от края кратера, раскидав в стороны куски вулканического шлака, расстелил одеяло, лёг на него, закрыл глаза и стал думать о разгребателе.

Генка молил взять его с собой, уговаривал ещё денёк протянуть на галетах, но призывание разгребателя — дело интимное, и я послал Генку… на поиски дичи. Умники почему-то считают, что стоит знающему человеку свиснуть, как разгребатель тут же свалится на них прямо с неба, хотя у них самих никогда так не выходит. Я не говорю, что никто из умников на это не способен, но если уж кому доведётся завязать дружбу с одним из чёрных слизняков, так он сразу перестаёт быть умником и уходит от своих. Потому что, брат Генка, это совсем другие отношения с животным миром, с окружающим миром вообще, но самое главное, с самим собой, — вот что, брат Генка, основное здесь…

Мой разгребатель мог находиться где угодно — и у меня под боком, заполняя своим желеобразным телом расселину где-нибудь вон за той скалой, и в десяти днях пути отсюда. Или мог уже умереть. Хотя никому пока не удалось выяснить, умирают ли разгребатели, от чего такое бывает, что после них остаётся, и остаётся ли что-то.

Время тянулось медленно… всё медленнее, ещё медленнее. Потом оно остановилось. Я оказался в мире, где времени нет, где нет ничего, только я, камни вокруг, и странная тварь около меня, вон за той скалой, а может, на другой стороне планеты, но всё равно рядом, ибо расстояний тоже больше не существовало. Минуты по-прежнему продолжали складываться в часы, но меня это совсем не касалось. Меня это касалось ещё меньше, чем любого человека в Новом мире, где время минутами считать почти отвыкли, а считали днями и временами года; где расстояния мерили шагами и дневными переходами; где многоголовые драконы бороздили небо над Додхаром, изредка залетая на Старые территории; где русалки, дриады и лешие были всего лишь продуктами чужих биолабораторий; где пегас перестал быть символом творческого вдохновения и превратился в символ злобы и смерти.

Под вечер того дня, когда время исчезло, со стороны гор послышался одиночный автоматный выстрел, за ним второй. Там, на крутых склонах Дангайского хребта, заросших драконьей травой и гигантским чертополохом, охотился Ждан. Не попал с первого раза — мазила. Впрочем, у Генки же автомат новый, никто его не пристреливал. Во второй раз-то хоть попал?

Спина совсем онемела, и я встал, намереваясь размяться. Скелет в кратере лежал на своём месте, но я не сразу вспомнил, как он там оказался.

— Надо же — никуда не ушёл? — Я погрозил ему пальцем. — Смотри, не уходи, мне тут скучно будет одному.

Где-то далеко над мехраном в воздухе дрожала еле заметная прозрачная змейка. Генка уже разжёг костёр — следовательно, со второго раза он попал. Надеюсь, в кого-то стоящего попал, а не в троерога, состоящего из одних сухожилий… В любом случае, скоро будет мясо, но и это меня мало заботило.

Разгребатель услышал зов и уже двигался сюда. Я снова лёг на одеяло. Что-то сухое и быстрое коснулось моей руки. Змея-чернобог вздёрнула голову высоко над землёй, совсем рядом, и пристально смотрела мне в лицо злыми немигающими глазками. Вот она опустилась, коснулась раздвоенным язычком кожи на щеке и, быстро скользнув вперёд, мазнула хвостом по шее, переползая через моё тело. Ей не было дела до меня, как и мне до неё, и лишь по самому краешку сознания прошла мысль, что от укуса чернобога человек умирает раньше, чем успел бы выкурить самокрутку. Сейчас змея спустится в кратер к моему соседу-мертвецу, заберётся в пустой череп и станет ждать, пока какой-нибудь дурачок не захочет забрать себе ржавую двустволку… И тогда она его цапнет своим единственным ядовитым зубом. Ей не нужна двустволка, она просто не хочет, чтобы тревожили её покой. Но никакому дурачку ржавая двустволка не нужна, поэтому её покой никто не потревожит…

И я бы не хотел, чтоб мой покой тревожили, но тут припёрся Генка с мясом.

— Осторожно, — предупредил я его. — Тут где-то чернобог.

— Знаю, — сказал он. — Только что пристукнул.

Лучше было бы змее сползти в кратер и постеречь ружьё моего соседа.

— Добыл двух диких осликов, — похвалился Генка. — Двумя выстрелами — представляешь? Но мне просто повезло — Тотигай их выгнал точно на меня.

— А я думал, что ты промазал в первый раз.

— Я и сам сначала так подумал. Первый ослик пробежал шагов пятьсот, пока свалился. А вот второй — сразу.

— Они всё чаще заходят на Старые территории. Поди-ка, шли в сторону Харчевни.

— Скорее, оттуда. Очень упитанные, в мехране такие бока не наешь.

— Ну и как на вкус?

— Не знаю, не пробовал. Ты же сказал, тебе сейчас и сырое пойдёт. Ну, я обжарил чуток, да и принёс.

— А-а-а… Ну иди, вари себе.

— Разгребатель?..

— Не было. Ты иди, иди, Гена.

Ждан ушёл, а я принялся жевать мясо, машинально отметив, какое оно сочное. Интересно, когда люди окончательно привыкнут к додхарскому мясу, чтоб не варить его по нескольку часов? Весь вкус ведь отбивает. Ладно, мне-то сейчас ничего не повредит.

Сейчас я мог питаться чем угодно, хоть травой с дёрном. Мог не пить, поскольку моё тело, словно галета, впитывало влагу прямо из воздуха вместо того, чтобы её испарять. Меня не тронули бы дикие звери, очутись они вдруг рядом, как только что не тронул чернобог. Правда, чувствовал я себя круглым дураком. Долго так нельзя, иначе превратишься в блаженного и, чего доброго, совсем поселишься в мехране.

Разгребатель уже знал, что нужен мне, и он был близко. Я мог идти к своим, но хотелось увидеть его появление.

Ночь настала незаметно. Длинный додхарский вечер я пропустил — наверное, заснул. Лавовое поле подо мной вздрагивало мелкой, почти незаметной дрожью. К чему бы это? По опыту я знал, что не могу сейчас вполне доверять своим ощущениям. Глаза были открыты, и перед ними вставали картины цветущего, ещё не выжженного солнцем Додхара. Города окружали живые стены, засеянные поля стерегли проросшие там и сям гидры. Когда-то они жили исключительно в низменных местах, по берегам озёр и в болотах. Теперь — где угодно.

Вплотную к полям примыкали леса. Крылатая мартышка спланировала с крайнего дерева в посевы, но одна из гидр успела её схватить. И вот уже щупальце другой твари посреди поля метнулось вниз, к земле, выхватив из гущи растений верещащего додхарского суслика. Посевы был неприкосновенны. До поры.

Картина перед моими глазами поплыла, её сменила следующая — урожай созрел, и его собирали не то животные, не то биомеханизмы, похожие на четвероногих пауков с огромным отвисшим зобом. Когда зоб наполнялся, они шли прочь с поля, а гидры стояли неподвижно, впав в межсезонную спячку, прижав щупальца к стволу и выбросив на верхушке единственный бутон. Двуногие чудища с круглым глазом на лбу снимали бутон-куколку щупальцами, внимательно изучали. Большинство неокрепших ещё куколок просто втаптывалось в голую после уборки урожая землю слоноподобными ногами; избранных бережно несли с поля в лабораторию. На Додхар надвигалось потепление, всюду оживали вулканы, и гидрам спешили придать новые свойства, дававшие их куколкам возможность, покинув материнский ствол, проходить не только сквозь грунт, но и сквозь камень…

Лавовое поле подо мной дрожало всё сильнее. Я ощутил отчётливую вибрацию где-то в районе копчика и поспешил подняться. Когда свернул одеяло, лава уже трескалась.

— Вот дрянь, — сказал я и пошёл расчищать себе новую площадку.

За моей спиной раздался треск, в воздух взлетели камни, и пробившаяся к поверхности гидра тут же выбросила вверх первый толстый и длинный росток, которому предстояло в недалёком будущем стать главным стволом. Растут эти мерзавки необычайно быстро. Утром лже-дерево успеет вымахать до высоты в два человеческих роста и выпустит первые щупальца. Через три дня здесь будет стоять гидра, способная слопать пегаса, и её прочные как стальная арматура корни уйдут под лавовым полем вниз на пятьдесят, сто, а то и двести метров, добираясь до водоносного слоя. Пока же она втягивала влагу из воздуха — совсем как я сейчас. Тварей такими сделали яйцеголовые, а вот как подобное проделывает со мной разгребатель, я не знал.

— Спасибо, дружище, что предупредил, — сказал я ему в ночь. — Ещё немного, и она проткнула бы меня.

Устроившись на новом месте, я снова лёг, но картин из прошлого Додхара больше не видел. Разгребатель сказал всё, что хотел. В полночь он появился сам. Я услышал тяжёлый вздох, и тёмное небо надо мной совсем почернело от поднявшегося облака пыли, закрывшего звёзды. Слизняк спешил, полз поверх камней, обтекая их, как большая капля чёрной ртути, и вот теперь опустился на землю и обмяк.

Я встал, чтобы поприветствовать его. Разгребатель вспучился вверх и… тоже встал. Передо мной поднялся во весь свой четырёхметровый рост человек, будто бы сделанный из жидкого чёрного металла. В обычной одежде трофейщика — брюки, высокие ботинки, рубашка, жилет со множеством карманов. В руках была винтовка, за спиной — рюкзак. Единственное, чего не хватало в экипировке, так это шляпы, но шляпу я и не ношу. На Додхаре слишком много всякой летающей сволочи, которую можно не заметить из-под широких полей. В мехране я с детства, к солнцу давно привык и не стригусь слишком коротко. Здесь чем лохмаче, тем лучше.

— Хорошо, что ты был близко, — сказал я, и гигант напротив осел вниз бесформенной массой, подняв ещё одно облако пыли. — Нам предстоит большая работа.

Разгребатель понимающе ухнул и раздался в стороны, образовав из себя что-то вроде зубоврачебного кресла. Такой чести я не ожидал, но был слишком утомлён, чтобы скромничать или возражать, и просто уселся в это кресло, тихо поражаясь, до чего же оно удобное и мягкое. Закрыв глаза, я постарался расслабиться, и разгребатель, почувствовав мою усталость, отпустил мои мысли. Сон рухнул на меня, словно сорвавшийся с церковной звонницы большой и гулкий колокол, накрыл, заглушил все звуки, и я видел Имхотепа, сидящего у костра на вершине холма, Лику, доящую корову, и свою мать, собирающую сухое, вкусно пахнущее чистотой бельё с верёвки во дворе нашего дома.