Путь в Обитель Бога. Глава 17


Конечно, я не король, и даже никогда не мечтал им стать, но наутро, в наш главный лагерь я заявился именно так — сидя в кресле посреди разгребателя, как на троне. Генка открыл рот настолько широко, что в нём свободно могла бы устроиться на гнездовье пара журавлей, и медленно поднялся на ноги, потеряв при этом выпавший из ослабевших рук автомат. Тотигай посмотрел на него со злорадной ухмылкой и поспешно убрался с пути разгребателя, который медленно полз вперёд, сдвигая с дороги камни.

Бобел невозмутимо смотрел, как слизняк вспучился мягким бугром, и я оказался на ногах.

— Захлопни хавальник, — сказал я Генке мягко, почти ласково. — Разгребателя не видел никогда?

— В-видел, — ответил Ждан, заикаясь от волнения. — Я лишь не в-видел, как на них катаются верхом.

— Вот и посмотрел. Ну, Бобел, как у нас дела?

Дела наши были, надо сказать, неплохи. Генка вчера сварил и закоптил всё мясо, срезанное с туши одного из осликов. Шкуры с животных он снял аккуратно. Бобел выскоблил их и уже успел изготовить из одной два бурдюка. Вторая лежала на земле рядом.

— Подумал, может, сгодится на камнеступы, — сказал он.

— Правильно подумал.

В бурдюки Бобел слил вчерашний бульон, доставленный Генкой в котелке из охотничьего лагеря, причём нашему личному умнику пришлось сделать не одну ходку. За ночь жидкость загустела почти как холодец, и Тотигай имел довольный вид. Ну ещё бы, на бульон у него монополия.

— Бобел разрезал вторую шкуру, — наябедничал он. — А ведь из задних ног могло выйти ещё два бурдюка. Хватило бы и остатков на камнеступы. Куда теперь будем девать бульон со второй туши?

— Выльем всё, что не сможешь выпить сразу, — сказал я. — Тебе неудобно будет тащить сразу четыре бурдюка.

— Но Элф, мне и два неудобно! — попытался возразить ошарашенный таким поворотом дел Тотигай. — На мне разведка! Бурдюки могли бы нести вы с Бобелом. Ты думаешь, нам тут каждый день будут попадаться стада диких ослов?

— Дармоед! — обругал я его. — В природе вы жрёте то, что добудете, потом бросаете остатки стервятникам и голодаете месяц. Ты ещё жалуешься? Четыре бурдюка бульона всё равно прокиснут.

— Ну и что — прокиснут? Мы не такие привередливые, как люди.

— Да, но уж нести на себе мешки с воняющим студнем Бобел точно не станет. Обо мне и разговора нет.

Генка почтительно помалкивал всё утро. Честное слово, стоило вызвать разгребателя только для того, чтоб привести его в безмолвное состояние.

Впрочем, молчали все, а я не торопясь, с аппетитом завтракал. Пил чай. Курил. Ещё пил чай. Особого голода я не чувствовал, но именно после такой ночки смотришь на мир другими глазами — наслаждаешься каждым куском, каждым глотком, и пища приобретает совсем другой вкус.

— Мясо со второй туши никуда не таскай, — сказал я Генке. — Мы всё равно уходим. Сваришь на скорую руку здесь и доведёшь до ума на следующем привале. Выступаем не позже полудня. Пойдём по лавовым полям вдоль Большой тропы, пустив впереди себя разгребателя. Случайные встречи нам не нужны.

— А почему бы не поехать на нём? — поинтересовался Генка, и это был уже почти прежний Генка. — Вот так, как ты только что ехал.

— Попробуй, — пожал плечами я. — И, скорее всего, эта твоя глупая мысль окажется для тебя последней.

Ждан опасливо покосился на безразличную ко всему чёрную тушу и пошёл разжигать костёр. Я направился в сторону гор — набрать хвороста. Когда вернулся с вязанкой, моего слизняка уже не было. Он понял, что мне надо, и приступил к прокладке тропы.

— Блин, Элф, какой ты всё-таки эгоист, — вздохнул Генка, когда я вернулся. — Я вот сейчас видел, как разгребатель тронулся в дорогу. Настоящий бульдозер, честное слово. Нет, круче бульдозера: вон там здоровый выступ торчал, а теперь посмотри — ровное место. Я ещё могу представить, за счёт чего эта жидкая штука способна сдвигать с места куски шлака или пожирать камни, превращая их в песок. Но чтоб вот так срезать выступ объёмом в добрый кубометр, даже не сбавив скорости… Как живой тихий аннигилятор, честное слово.

— Может, они и есть живые аннигиляторы, — сказал я. — Мне кажется, многие туннели во Дворце Феха и в других подземных лабиринтах пробиты ими. Слишком уж ровные некоторые из них.

— Вот-вот! — слегка повысил голос Генка. — И ты подумай, что мог бы помочь людям таких животных приручить.

— Кто тебе сказал, что они животные?

— Ну не разумные же! Мы тысячу раз предлагали им всевозможные программы контакта.

— Значит, не то предлагали, что следовало.

— Хорошо, хорошо! Не приручить — наладить общение! Зачем придираться к словам, если помочь ты всё равно не хочешь?

— «Наладить общение», — передразнил я. — А ты спросил, нужно им общение с тобой? Они живут на Додхаре миллиард лет, никто не знает, что они такое. Даже яйцеголовые их не трогают, поскольку не могут, и надо же — разгребатели дождаться не могли, когда умники соизволят обратить на них внимание! Вот потому-то у вас ничего и не получается. И сколько вы не расспрашивайте поводырей, ничего не поймёте. И ты меня не упрекай. Помнишь, что было, когда я согласился помочь вам наладить контакт с рувимом?

Генка промолчал. Он помнил.

— Если очень хочешь, я могу тебе сказать, с чего начать, — щедро предложил я. — Ты начни думать о разгребателе не как о животном, и не как о разумном существе, а… В общем, принимай его таким, каков он есть на самом деле.

— Но я не знаю, кто он в самом деле!

— А ты попробуй, — терпеливо сказал я. — Причём помни, что он в тебе ни капли не нуждается. Жил же он как-то без тебя. И его предки — без остальных людей. И вообще без разумных, хоть и говорят, что разгребатели питаются мыслями. Кто кого своими мыслями питает, это ещё большой вопрос. Поводырь может идти за своим слизняком по мехрану целую неделю без воды, изредка закусывая сорняками и мелкими козявками, а я готов побиться об заклад, что все его думы за это время не потянули бы и на четвертушку голубой галеты. Он ничего особенного не делает. И ты не мудри, просто попытайся относиться к разгребателю как к разгребателю. Но начинать я тебе советую тогда, когда увидев на пути готового к броску чернобога, тебе захочется не пристукнуть его прикладом, а просто обойти сторонкой.

Генка обиженно засопел и отвернулся.

В полдень мы снялись с лагеря и пошли по свежепроложенной тропе в сторону Вороньих Окон. Двигались медленно, часто отдыхали, и вновь устроили стоянку как только завечерело. Я давал разгребателю время оторваться от нас — ведь он полз не по прямой, а выписывал петли, делал развилки, двигался по старым следам других разгребателей, возвращался назад. Иногда у меня в воображении возникала картинка приличного куска мехрана с высоты птичьего полёта, и я всегда знал, где мой слизняк находится. Следуя моей инструкции, он выбирал наиболее неудобные для перемещения места — сплошь заваленные вулканическим шлаком, где почти невозможно пройти пешком; ехать же верхом там нечего и думать. Яйцеголовые не смогут сойти с ложной тропы, закончившейся тупиком, чтобы срезать путь, — только вернуться назад.

Тот же порядок мы сохранили на второй и третий день похода. Четвёртый полностью простояли напротив Вороньих Окон, выставив сменный дозор поближе к ним. На закате в проёме одной из пещер появился Имхотеп, увидел меня, махнул рукой и снова пошёл во тьму Дворца Феха.

Мне стало зябко несмотря на вечернюю духоту, и я поспешил вернуться в лагерь.

— Он специально ждал, пока в дозоре окажешься ты, — прокомментировал мой короткий доклад Генка.

— Не знаю. Имхотеп не подозвал меня и не подал никакого знака. Должно быть, всё в порядке.

Сразу после выхода из лагеря у Ласточкиных Гнёзд я посвятил Генку во все подробности, которых он не знал, пересказав ему свои беседы с Имхотепом о Книге. Было бы нечестно держать его в неведенье, раз он шёл с нами. Ждан был в восторге, и опять принялся уговаривать меня призвать на помощь его дружков из Субайхи, на что я ответил решительным отказом:

— Пока сами во всём не разберёмся, никаких новых лиц. Хватит с меня и одного умника.

Наутро мы, вместо того чтобы идти к Чёртовой Деревне напрямую, свернули в сторону Ниора, в совершенно пустую, безжизненную местность. На картинке, передаваемой мне разгребателем, вулкан выглядел как растопыренная пятерня с крохотной ладошкой главного кратера и длинными кривыми пальцами многокилометровых разломов, разрезавших мехран на север и северо-запад. Повсюду возвышались шлаковые конусы больших и малых спутников Ниора, совершенно скрывавшие от наблюдателя на земле своего низкорослого господина. Некоторые из них слабо дымились, будто набираясь сил к следующему извержению. Окаймлённая чудовищными лавовыми наплывами лапа Ниора держала за горло всю эту страну, всегда готовая выплеснуть из-под земли новые волны расплавленного камня, катить их до самых гор, выжигая то, что успело вырасти на слое старого пепла. Вблизи же от вулкана и вовсе не росло ни единой травинки. Здесь жили только разгребатели.

Мой слизняк неутомимо полз вперёд день и ночь, оставляя за собой дорогу шириной почти в два шага, с брустверами сдвинутых камней по обоим краям. Мы шли за ним не заботясь о следах. Напротив, нам требовалось оставлять их как можно больше, хотя и не настолько много, чтобы преследователи заподозрили неладное. Почуяли яйцеголовые Книгу в её теперешнем месте пребывания или нет, они уже наверняка обнаружили тайник у старой пасеки в ущелье, место гибели попрыгунчиков, и сейчас, конечно, шли за нами — где-то далеко позади. Мы постоянно сворачивали на ложные тропы, возвращались, делились на пары: я с Бобелом, а Генка — с Тотигаем. Иногда разгребатель, описав вокруг нашего караванчика кривую, проползал за нами, уничтожая любой признак того, что на тропе кто-то был. Короче, следопытам яйцеголовых я не завидовал.

Мясо осликов закончилось, пришлось опять сесть на галеты. В последние несколько дней нам не попадалось никакой дичи. Ближе к горам ещё можно подстрелить и додхарских тушканчиков, и короткоухих вулканических кроликов, но только не вблизи Ниора. Здесь были пустынные, гиблые места; разве что драконы прилетали сюда откладывать яйца у горячих источников.

Наконец мы повернули прочь от вулкана, в сторону Чёртовой Деревни, куда следовало подойти вечером пятого дня, считая с последнего свидания с Имхотепом. Я подозвал разгребателя. Он приполз, расплылся в стороны, словно большая чёрная клякса, и медленно тронулся прямо за нами. Теперь он заваливал тропу, которую раньше сам же и проложил.

— Я и не знал, что они так умеют, — сказал Генка, непрерывно оглядываясь. — Я думал, они только разгребают камни в стороны.

— Они много чего умеют. Только не всем показывают…

Вскоре мы добрались до чистой площадки шириной в двадцать шагов и остановились передохнуть. Разгребатель засыпал старую тропу и уполз вперёд, пробивая новую.

— Твой друг просто гений маскировки, — сказал Ждан, рассматривая местность позади нас.

— Вот ты и нашёл секрет общения с разгребателями, — ответил я. — Мы просто друзья с ним. Я попросил — и он вроде как сделал мне одолжение. Что он с этого поимел, я не знаю. Не мои же мысли ему нужны, в самом-то деле… Яйцеголовые теперь не скоро разберутся с шарадой, которую он для них сочинил. Жаль, что я не могу подружиться также и с Ниором. Иначе попросил бы его организовать небольшое извержение, когда ибогалы будут рядом.

Шёл уже десятый день с того времени, как Имхотеп ушёл во Дворец Феха. Я надеялся, что яйцеголовые клюнули на приманку и пошли за нами, а не за ним. Я не представлял, как можно выследить человека в лабиринтах Дворца, если Ключ там почуять невозможно, а сам человек — не вполне человек. Но ибогалы знали пещеры гораздо лучше всех остальных. Они, конечно, разберутся, что начиная от Ласточкиных Гнёзд среди следов нашего каравана больше нет следов Имхотепа. И следа, который таинственным образом оставляет за собой в пространстве Книга, там тоже не будет. Я клял себя за то, что не поинтересовался раньше, как долго сохраняется след, может ли его отнести в сторону ветром? Теперь спросил на всякий случай Генку — умник всё-таки, — но тот развёл такую бодягу, что я заблудился в его рассуждениях в самом начале разговора.

— Недоучка чёртов, — ругнул я его. — Не можешь объяснить по-человечески?

— Интересно, — сказал Ждан. — Он ничего не понимает, а я — недоучка!

— Тогда зануда. Сказал бы попросту…

— Я тебе не Имхотеп, который знает ответ на любой вопрос! — тут же разошёлся Генка, и встал передо мной в позу, скрестив руки на груди. — Я обычный среднестатистический хомо сапиенс. Чем и горжусь. А ты, Элф…

— Да ладно, — примирительно сказал я. — Проехали.

— Ну нет, я тебе скажу! Ты — хомо неандерталенсис четвероногий, если не выразиться хуже. Нормальный человек несёт в себе от одного до трёх процентов генома неандертальца, а у тебя всё наоборот!

— Давай потише, — буркнул Бобел, обращаясь к Генке. — Чего орёшь на весь мехран?

— Правильно, — сказал я. — Здесь поблизости могут околачиваться другие сапиенсы, и не все они обязательно хомо. Так что закрой поддувало, гений прямоходячий.

— Мне непонятно твоё пренебрежительное отношение к четвероногим, — вкрадчиво сказал Тотигай, лениво переворачиваясь на спину и выпуская когти на передних лапах. — Объясни-ка мне, почему некоторые люди до сих пор употребляют слово «четвероногий» в унизительном смысле?

— Если думаешь меня напугать, — с достоинством сказал Генка, — то напрасно стараешься.

— Нет, я не думаю тебя пугать, — с не меньшим достоинством ответил Тотигай. — Но имей ты хоть какое-то понятие о вежливости, как её понимают керберы, тебе стоило бы чуток испугаться. Ничего не боятся только полные дураки, что ты не раз с успехом доказывал.

— Подъём! — скомандовал я вставая.

— Сидеть на месте! — прохрипел вдруг Тотигай с такими интонациями, что я так и застыл в полусогнутом положении.

Генка непроизвольно дёрнул головой, пытаясь оглядеться по сторонам, но кербер зарычал на него, почти не разевая пасти:

— Не крути башкой! Иначе потеряешь её!

Сам он замер в позе на спине с задранными кверху лапами. Бобел казался не более живым, чем камень, на котором он сидел. Мне оставалось надеяться, что и я выгляжу так же.

Нашу стоянку покрыла огромная тень. Я уже думал, что нам конец. Тень скользнула дальше, и я испытал невероятное облегчение, на смену которому тут же пришла уверенность, что нам всё же конец. Мы находились посреди круглой как блин площадки, расчищенной разгребателем; один только Бобел сидел у её края. Пусть драконы и отслеживают только движение, однако картину, которую видел сейчас один из них, назвать естественной было никак нельзя. Фигуры троих из нас наверняка выделялись очень чётко. И если Тотигай ещё мог сойти в глазах дракона за труп кербера, то мы с Генкой за высохшие мумии — никак.

Тень вернулась, и она стала больше. Дракон ещё не решил, живые мы существа или нет, но теперь он снижался, описывая над нами круги. На следующем круге он сядет, чтобы всё как следует рассмотреть. Но ещё раньше учует наш запах.

— Давай, Элф! — гаркнул Тотигай, переворачиваясь и вскакивая.

Не разгибаясь, я метнулся к своему рюкзаку и схватил прислонённую к нему винтовку. Сверху раздался торжествующий рёв. Тень уже наползала на нас снова, и это было хорошо, поскольку она загородила от меня солнце. В перекрестье прицела я увидел драконий бок и выпустил четыре пули подряд в основание перепончатого крыла. Дракон, не удержав равновесие, круто пошёл влево и с грохотом врезался в лавовое поле чуть впереди за нашей стоянкой. Когда его туша промчалась прямо надо мной, я ещё успел дважды выстрелить в правое сердце, но пули, скорее всего, безнадёжно увязли в мощных грудных мышцах чудовища, а потом всё утонуло в туче поднятой его падением пыли.

Мы крепко вляпались. Вокруг лежала равнина, заваленная кусками шлака размером с кулак, с человеческую голову и ещё больше. Любой, вздумавший спасаться бегством, переломал бы себе здесь ноги уже через несколько прыжков. Единственным путём отступления оставалась пробитая разгребателем тропа — туда и бросились Генка с Тотигаем. Длинный и толстый как мачтовая сосна хвост с костяной пикой на конце обрушился на то место, где они только что стояли. Из тучи пыли прямо надо мной показалась одна из голов. Я понимал, что в голову стрелять бесполезно, что мозг находится не там, но всё же выстрелил и выбил один глаз. Дракон задрал хвост в самое небо, целясь в меня пикой. Я метнулся вбок, а он ударил; камень брызнул во все стороны словно вода. Я бросился в другую сторону, а дракон ударил снова; из пыли вынырнула вторая голова с разинутой пастью, но в это время рядом заработал пулемёт Бобела, и чудищу стало не до меня.

Большого вреда пули дракону не причинили, но их было много, патронов Бобел не жалел и сумел его отвлечь. Одна из голов буквально взорвалась изнутри, когда в пасть попала граната, выпущенная Генкой из подствольника. Во все стороны летели разбрасываемые драконом куски шлака, выбитые пулями осколки панциря и стреляные гильзы. Добравшись до своего рюкзака, я выдернул из него разрядник и сумел разнести вторую голову, после чего меня сбило с ног ударом крыла и накрыло им, словно тяжёлым живым одеялом. Дотянувшись левой рукой до ножа, я воткнул его в перепонку где-то у своего колена и потянул вверх. Когда выбрался наружу через разрез, пулемёт замолчал. Я подумал, что Бобел погиб, но у него просто кончились патроны. Генкин автомат тоже заглох, а сам Генка валялся на тропе с разбитой в кровь головой.

Я спрыгнул с крыла, чтобы дракон меня не сбросил, и поднял разрядник. Горообразная драконья туша истекала кровью. Чудовище бестолково мотало из стороны в сторону последней уцелевшей головой, пытаясь сбросить вцепившегося в неё всеми четырьмя лапами Тотигая. Прицелившись в закрытый мощными спинными пластинами хребет, я начал стрелять, стараясь не думать про болтавшегося на волосок от смерти кербера и о том, что будет, если дракон двинет в мою сторону крылом. Но он лишь бил им по земле, вздымая тучи пыли, а второе, простреленное мной и переломанное при падении, было подвёрнуто под туловище. Где-то рядом со мной скрежетала когтями по лаве его передняя лапа, одним ударом которой он мог бы расплющить быка. Снова загрохотал пулемёт Бобела, горячие гильзы полетели прямо в меня, отскакивая от моего плеча и корпуса разрядника, а я стрелял и стрелял, пока в батарее не кончилась энергия. И чудище не выдержало — уронило уцелевшую, но с выцарапанными глазами голову, махнуло-таки крылом, сбив нас с Бобелом с ног, и сгорбилось в последней судороге.