Путь в Обитель Бога. Глава 18


Приходили в себя мы очень долго. Я даже не знаю точно, сколько мы приходили в себя.

В сознании остались только Бобел с Тотигаем. Бобел вообще не может потерять сознание, разве что вместе с жизнью. Кербер удачно спрыгнул с головы дракона прямо на тропу, но дракон хлестнул его кровоточащим обрубком средней шеи, и Тотигая швырнуло на кучу шлака. Он здорово ударился, и шкура на его правом бедре теперь висела клочьями — первое, что я увидел, когда очнулся.

— Да, надо быть кем-то вроде дракона, чтобы одним ударом вышибить дух из такого парня, — посочувствовал мне кербер, уныло разглядывая свой ободранный зад.

— Чёрт возьми, он и был драконом, — сказал я, пытаясь сесть.

Я тоже хорошо проехался по камням, и грудь, под которую попал самый большой, страшно болела. Рубашка превратилась в кровавые лохмотья, а разрядник, охвативший зажимами правую руку, едва мне её не сломал. В первый момент я подумал, что ещё и ослеп на один глаз, — но нет, просто веки слиплись от засохшей крови из рассечённого лба, с которого свешивался приличный лоскут кожи. Бобел отделался разбитым лицом и свёрнутым набок носом.

— Тебе повезло, — поздравил его Тотигай. — Станешь теперь у нас ещё красивее.

Ни слова не говоря, Бобел сцепил руки, зажал нос большими пальцами и с противным хрустом вернул его на место.

Генка всё ещё валялся без чувств. Откачать его у нас не было силы.

— Проклятье, как это не вовремя! — сказал я, запрокидывая голову и пытаясь промыть залитый кровью глаз из фляжки. Получалось плохо, поскольку приходилось действовать одной левой рукой.

— Провалиться тебе, Элф! — ответил Тотигай. — Можно подумать, что такое бывает вовремя.

Рану на лбу от додхарской воды защипало, а после того, как вода попала в глаз, стало ещё хуже, но куда деваться. Другой не было, а эта ещё и обеззараживает.

Невдалеке послышались шаги. Я автоматически зашарил правой рукой в поисках винтовки, хотя схватить ничего не мог, потому что к предплечью всё ещё был пристёгнут разрядник. Бобел посмотрел в сторону звуков и тут же отвернулся. Тотигай, хоть и сидел задом, несомненно, всё увидел, но остался спокоен.

— Мне показалось, что я вам понадоблюсь, — сказал кто-то рядом голосом Имхотепа. — И я решил не дожидаться вас в условленном месте.

— О да, ты нам понадобишься, — прокряхтел я. — Это факт!

Я мог поставить свой зрячий глаз против пары драных камнеступов, что разгребатель ещё не успел пробить тропу отсюда до Чёртовой Деревни, однако выяснять, как здесь очутился Имхотеп, желания у меня не возникло. Главное, что он появился вовремя.

— Можно считать, что бой мы выиграли с минимальными потерями, — сказал Бобел. — Дракон был очень большой.

— Самый большой, что я видел, — отозвался я. — Но меня это не утешает.

— Самый большой, о котором у нас когда-либо слышали, — подтвердил Тотигай. — Старые керберы рассказывали истории об огромных драконах, но наш…

— Теперь ты и сам сможешь рассказать кое-что получше, — сказал я. — Да и вообще, ты у нас герой сегодня. Не вцепись ты ему в последнюю голову, он бы нас прикончил.

— Не прострели ты ему крыло, он бы нас прикончил ещё раньше, — ответил Тотигай.

— Короче, все мы храбрецы, — хмыкнул я, отдирая от предплечья разрядник. — Один вопрос — что делать будем, если появятся яйцеголовые? Сейчас мы больше похожи на кучку инвалидов, чем на боеспособный отряд.

— Я боеспособен, — сказал Бобел.

— Да, но при всём нашем уважении, ты не отряд. Особенно если придётся возиться с ранеными.

— Имхотеп вас вылечит, — решительно отрезал Бобел.

Его безоговорочная вера в Имхотепа меня позабавила, однако я был с ним согласен. Интересно, приди Имхотеп раньше, смог бы он усмирить дракона? И почему он не пришёл? Ведь наверняка знал, что случится. Хотя с этим как раз всё ясно. «Вы были должны сами победить чудовище. По каким причинам я мог мешать вам победить его?» — примерно такая у него точка зрения. И потом, разве он обязан нянчиться с нами? Решил подлечить — и спасибо.

Имхотеп уже занимался Генкой, которого Бобел чуть раньше перетащил поближе ко мне и уложил на одеяло.

— Он точно жив? — спросил я. — Выглядит он мёртвым.

— Жив, — сказал Имхотеп, не прекращая своих таинственных манипуляций.

Он водил над телом Ждана руками, похлопывал в ладоши, напевал невнятную песню на незнакомом языке, а в конце развёл вокруг Генкиного ложа несколько крошечных костерков из принесённой с собой вязанки хвороста и принялся за меня.

Мой правый глаз к этому времени совсем заплыл, поскольку я ударился ещё и скулой, но стоило Имхотепу приложить к опухоли руку, как она тут же ощутимо опала. Он действовал ловко, но больно было всё равно, и чтобы отвлечься, я стал думать о драконах.

На Додхаре живут разные драконы, и голов у них бывает от одной до двенадцати. Из них трёхголовые — самые большие, двухголовые — самые дикие и опасные, а которые с одной головой — самые умные. Двенадцатиголовые не летают, а только бегают на своих кривых когтистых лапах. Шестиголовые тоже бегают, да ещё могут спланировать на тебя откуда-нибудь с верхушки горы. Все драконы по преимуществу травоядные, и только в период спаривания склонны полакомиться мясцом. Ну и если видят, что мясо беспечно идёт мимо, тоже не побрезгуют. А в основном едят драконью траву, в зарослях которой дракон любого размера может спрятаться целиком.

После Проникновения из всего животного мира Додхара людей больше всего занимали драконы. Только что рухнул привычный мир, повсюду царила неразбериха, люди были заняты простым выживанием в новых условиях или взаимоистреблением, и всё же целые команды одержимых зародившимся практическим драконоведеньем романтиков уходили в горы знакомиться с живыми персонажами земных сказок.

Драконы недолюбливают докучливых наблюдателей, страдают особой, только им присущей формой бешенства, в связи с чем их поклонников из нашей среды с каждым годом становилось всё меньше и меньше. Хорошо изучить удалось разве что одноголовых, которые почти разумны, да многоголовых пешеходов, которые слишком глупы, чтобы быть действительно опасными. Вообще, если рассматривать додхарскую живность целиком, нетрудно заметить — чем больше у существа голов, тем меньше у него ума. Генка говорил, что многоголовость на Додхаре развилась ради безопасности и быстрого поглощения пищи — пока не отобрали, — а не для увеличения мозговитости. Здесь даже некоторые одноголовые животные думают спинным мозгом, а в черепе или совсем ничего нет, или есть, но очень мало.

— Ты не знаешь, где сейчас яйцеголовые? — спросил я Имхотепа.

Он закончил с моей головой и рукой и теперь занимался ранами на груди. Изображение морды Тотигая, казалось, было безнадёжно испорчено, однако я знал, что рисунок проявится на заживших шрамах, как это уже бывало.

— Ты мог бы сам посмотреть, где они, — сказал Имхотеп после паузы. — Твой разгребатель рядом.

— Не очень-то он мне такое показывает. Только местность. В плане охоты или разведки от него никакой пользы.

— Вы просто пока не до конца понимаете друг друга. Разгребателю безразлично, что тебе показывать.

Это было для меня новостью. Но сейчас я был больше озабочен другим:

— Ибогалы клюнули на приманку? Пошли за нами?

— Да.

— А я беспокоился, что они сунутся в пещеры. Ведь начиная от Ласточкиных Гнёзд твоих следов среди наших нет.

— Кто тебе сказал, что нет? Ты проверял? Если нет, проверь сейчас.

«Чёртов старикан», — подумал я с раздражением и закрыл глаза.

Прошло немало времени, прежде чем я смог сосредоточиться. Но разгребатель меня услышал. И вот я увидел мехран сверху — горы, Большую тропу, наш бывший лагерь, кратер со скелетом на дне… Картинка увеличивалась, становилась всё подробнее, и наконец я увидел тропу, по которой мы выступили к Вороньим Окнам. И провалиться мне на этом самом месте, если среди наших следов в пыли там не виднелись отпечатки лёгких чириков Имхотепа. Кое-где их перекрывали следы Бобела или мои собственные.

«Никакой он не кийнак, — подумал я обречённо. — И никогда мне не понять, кто он. Может, действительно, Предвечный Нук. Но, скорее, сам дьявол, поскольку только дьявол может одновременно прятаться в пещерах и гулять невидимкой по мехрану».

Тут Имхотеп сделал со мной что-то особо неприятное, я дёрнулся от боли, открыл глаза и стал смотреть.

Его врачевание напоминало бессмысленные действия умалишённого. Он что-то бормотал, и от его бормотания у меня мозги шли кругом. Не голова, а именно мозги — они медленно вращались внутри черепной коробки, от чего перед глазами всё плыло. Немного подташнивало, и я воспринимал происходящее очень отстранённо. Имхотеп пытался прилепить на место лоскуты кожи, постукивал пальцами вокруг ссадин, а потом — клянусь Проникновением! — засунул мне руку прямо в грудь. Я почти ничего не почувствовал, но ясно увидел, как его пальцы ушли в моё тело. Они согнулись, — там, внутри, — после чего Имхотеп резко дёрнул руку на себя. Я охнул — не столько от боли, сколько от неожиданности и давящей нереальности зрелища; грудина хрустнула, и я опять потерял сознание. Когда очнулся, вокруг меня горело несколько костерков, которые Имхотеп развёл в строго определённых местах. В Харчевне он обычно пользуется свечами, и как-то объяснил, что таким образом выжигает болезнь из духовного тела, которое простирается за пределы материального.

Сам он уже занимался Тотигаем. Когда закончил, встал и посмотрел на меня.

— Я оставил Ключ в пещерах, — сказал он. — Мне лучше вернуться. Когда оправитесь и отдохнёте, идите в сторону Бродяжьего леса. Я догоню.

Я видел, что ему не терпится уйти. Первый раз на моей памяти Имхотеп столь открыто выказал свои чувства. Он явно не хотел надолго оставлять Книгу без присмотра. Его беспокойство свидетельствовало о том, что в пещерах Книга не находится в полной безопасности. Ещё у меня мелькнула ехидная мысль, что Имхотеп не хочет надолго покидать своего закадычного друга — Нечистого Феха, в гости к которому так удачно попал, но её я загнал подальше. В конце концов, умение Имхотепа оставлять следы там, где он не был, здорово нам помогло. Яйцеголовые думают, что мы все вместе, Книгу не чувствуют и разыскивают нас для того, чтобы взять живьём и выпытать, куда мы её дели.

Как они вытрясают из пленников информацию, все мы отлично знали. Поэтому я поднял наш отряд на ноги сразу после того, как погасли разведённые Имхотепом костерки. Никто не сопротивлялся. Генка аж зубами заскрипел от натуги, когда ему пришлось вставать, но встал. Меня мутило, грудь продолжала болеть, и я всё невольно ощупывал её рукой, желая убедиться, что в том месте, куда Имхотеп засовывал пальцы, нет никакой дырки.

Когда тронулись, наш отряд выглядел не лучше, чем бродячий театр нищих и калек на походе. Тотигай скакал впереди на трёх лапах, поджимая правую заднюю, за ним ковыляли мы с Жданом. Генка поддерживал руками разбитую голову и поминутно стонал. Он заработал сотрясение мозга, и ему, по-хорошему, нужно было бы несколько дней лежать, но такого мы позволить себе не могли. В пропитанной кровью драной рубашке я выглядел похуже любого оборванца, и потому вскоре её выкинул, одев жилет на голое тело. Шествие замыкал Бобел, как наименее пострадавший.

Додхарская пустыня — это вам не рай, особенно в тех местах, где нет никакой растительности; и хоть климат на Додхаре смягчился со времён Проникновения, неподготовленному человеку или же больному здесь делать нечего.

Неподготовленным никто из нас не был, однако всем пришлось несладко. Солнце светило, казалось, вдвое ярче обычного, и припекало вчетверо сильнее. От камней исходил жар, безжалостно истязавший наши избитые тела. На счастье через несколько часов прошёл небольшой дождь, почти не смочивший землю, но всё же сбивший духоту и освеживший воздух.

За оставшуюся часть дня мы прошли немало, вымотались окончательно и заночевали прямо на тропе не разводя костра. Без всякого аппетита поужинали галетами, но стоило нам часок побыть в покое, как всем захотелось есть снова. В итоге за долгий додхарский вечер мы поужинали целых три раза, и наутро чувствовали себя гораздо лучше. Имхотеп не подкачал. Тотигай уже смог приступать на больную лапу, а у меня прошла грудь. Генка всё ещё постанывал, но реже.

Вскоре я заметил, что тропа свернула, и ведёт теперь не к Чёртовой Деревне, а в сторону Бродяжьего леса. Выходит, разгребатель без просьбы с моей стороны изменил направление. Может, ему это подсказал Имхотеп. Или разгребатель прочёл мои мысли и догадался сам. В любом случае, он сделал то, что требовалось. Я намеревался выбраться с лавовых полей и сразу послать его назад, чтобы он завалил тропу.

Местность изменилась: вновь появилась трава, росшая островками на слое вулканического пепла. Между бугров лавы всё чаще попадалась вездесущая додхарская акация. На горизонте маячили дебри Бродяжьего леса. Хребет Единорог, протянувшийся на равнину из горной страны, раскинувшейся справа от нас, грозил небу своим единственным высоким и тонким пиком, похожим на поднятый вверх указательный палец. Слева проходила Граница со Старой территорией. Почти сразу за ней был земной лес, ещё дальше — город.

Я по-прежнему не имел понятия, в какой стороне мы станем искать корабль Надзирателей. Но с самого начала так получилось, что мы всё время шли на юго-восток — в направлении, которое и мне самому почему-то казалось наиболее заманчивым. Теперь, прежде чем продолжать путь, следовало восстановить силы и разжиться нормальной едой. А в плане пополнения припасов не найти лучше места, чем Бродяжий лес.

При других обстоятельствах мы бы добрались куда следует уже к вечеру, теперь же пришлось заночевать на полдороге между лавовыми полями и рекой. Это были уже хорошо знакомые места, мы бывали здесь всякий раз, когда ходили в город. Ориентиром служил ибогальский корабль, упавший на землю вместе со всеми остальными, когда рувимы наложили своё заклятие.

Он походил на кукурузный початок, только огромный. Внешние мембраны зёрен-ячеек, бывшие когда-то выпуклыми, теперь прогнулись внутрь, да и весь корабль заметно усох по сравнению с первоначальными размерами. Я наткнулся на него в первый же год после Наложения Заклятия, и мог бы точно сказать, насколько меньше он становится с каждым годом.

Нос корабля зарылся в землю, а округлая корма с дюзами, похожими на раскрытые рты, задралась вверх. В одном месте ячеистая обшивка лопнула, и сквозь разрыв виднелось что-то, напоминающее мумифицированные мышцы и сухожилия.

Мне никогда не случалось надолго останавливаться возле мёртвого ибогальского летуна, но сейчас лучшего места для ночёвки нам было не сыскать. Кораблями яйцеголовых никто не интересуется — в том числе и сами яйцеголовые. Снять оттуда ничего не снимешь, потому что корабли выращивались целиком, вместе со всем содержимым. Использовать их как опорные точки тоже невозможно — бортовые излучатели питались энергией не напрямую, а через двигатели, которые в ибогальских машинах были чем-то вроде сердец. Встали двигатели — встало всё.

В другое время Генка не упустил бы случая залезть в корабль, но после перехода у него опять разболелась голова, и он выглядел совсем тусклым. А Бобел заглянул — удостовериться, что внутри никого нет.

По другую сторону корабля послышались какие-то звуки. Тотигай немедленно отправился туда, осторожно приступая на больную лапу. Я пошёл за ним. Оказавшись под нависшей кормой, мы остановились. Бобел приблизился сзади, готовя свой пулемёт. Кербер понюхал воздух, сморщил нос и не таясь вышел из укрытия.

Здесь лежал всего лишь труп человека, привалившегося к собственному рюкзаку. На животе у него сидел гриф. При нашем появлении стервятник захлопал крыльями, намереваясь взлететь, но запутался когтями в одежде мертвеца; освободился и неловко спрыгнул на землю, намереваясь дать старт оттуда.

Тотигай на всей скорости, которую ему позволяла развить больная нога, метнулся вперёд, гриф — в сторону и вверх, но кербер успел ухватить его пастью за шею и прижать крылья к земле передними лапами.

— Г-г-рр! — проворчал он.

Бобел направился к нему, схватил грифа и выдернул по самому лучшему перу из каждого крыла.

— Вот и будущие поплавки, — довольно сказал он.

— Давай по два, — предложил Тотигай, как только его пасть оказалась свободна.

— Хватит по одному, — бросил я в их сторону. — Ему плохо будет летать.

— Какое нам дело? По два! У него ещё много останется. Поплавки на дороге не валяются!

— Не спорь со старшими. Гриф — мой тотем, и его надо жалеть.

— Хрен когда ты верил в тотемы! — нагло заявил Тотигай. — Дёргай по два, Бобел!

— По одному, я сказал!

Бобел поочерёдно посмотрел на нас, определяя, чьи доводы весомее, потом бросил грифа, крепко пнув его под хвост и сопроводив свои действия словами:

— Лети, птичка, ты свободна!

Гриф с клёкотом покатился по земле, забил крыльями, тяжело поднялся в воздух и поспешно полетел прочь, оглашая округу возмущёнными воплями.

— Надо было сразу свернуть ему шею, и не было бы споров, — сказал Тотигай, с грустью глядя вслед своей добыче.

— Даже не думай о таких приёмах, — ответил я. — Для настоящих трофейщиков стервятники священны.

Мы с Бобелом осмотрели труп. Это был незнакомый нам мужик лет пятидесяти, по виду — явный трофейщик. Набил он полный рюкзак в городе, да вот, не дошёл туда, куда собирался.

— Я знаю его, — сказал Генка. — Только не помню, как звали. Но однажды видел его в Субайхе. Он откуда-то с юга нашей территории.

— Вот тебе и меч, — сказал я, указывая на кончик торчащих из-под рюкзака ножен. — Как раз кстати перед Бродяжьим лесом.

— Да это не меч, — возразил Генка, когда Бобел отодвинул в сторону труп и поднял рюкзак. — Казачья шашка.

— Теперь и сам вижу. Посмотрим, что тут ещё у него есть.

Человек умер совсем недавно — три или четыре часа назад, и запах разложения ещё не чувствовался. Ботинок с левой ноги был снят и стоял рядом. Штанина разрезана до самого гульфика, нога страшно опухла и посинела. В том месте, где угадывалась икра, виднелась маленькая ранка, похожая на след от укола стилетом.

— Зелёный скорпион, — сказал Бобел. — Не уберёгся, надо же.

Трофейщик сумел дойти от Бродяжьего леса до корабля, потом лёг и умер. Он знал, что надежды выжить нет, и решил, что лучше умереть в мехране, чем кормить своим телом всякую скользкую ползучую гадость, обитающую в заболоченных низинах. Я и сам предпочёл бы устроить из себя пирушку для стервятников где-нибудь в сухом и чистом месте, глядя напоследок в небо, пусть и чужое, а не валяться оплетённым ползучим вьюнком в душной додхарской чащобе. Рубашка трофейщика мне не подошла бы, да и старая она была, а вот в рюкзаке лежали две новых, как раз в пору. Ещё там нашлась пара ботинок, на размер меньше, чем требовалось Генке, и ему пришлось удовольствоваться ботинками трофейщика, благо они были почти новые. Одежды в рюкзаке было много, и хорошей, но вся она оказалась одного размера — слишком маленькой даже для щуплого Ждана. Вероятно, парень тащил всё это на себе, выполняя чей-то заказ. В самом низу обнаружились три платья для очень толстой женщины и детские вещи. В отдельном свёртке лежали два разобранных охотничьих карабина и сотня патронов к ним.

— Неплохой улов, — сказал Тотигай.

Мы забрали всё оружие и боеприпасы. Пистолет трофейщика и его рюкзак перекочевали к Генке вместе с ботинками, как и полдюжины чистых блокнотов, оказавшихся среди прочего добра. У всех умников привычка вести дневник, куда они записывают свои наблюдения и вообще всё, что увидят интересного. Генка был рад несказанно, так как старого дневника его лишили попрыгунчики. Одежду мы сложили горкой поодаль, придавив камнями. Кто-то найдёт её и возблагодарит Предвечного Нука. Труп оставили там же, где обнаружили, разбив лагерь по другую сторону корабля. Так уж повелось в Новом мире, что памятником трофейщику обычно служит его же собственный скелет, и даже парни, которые ходят с компанией, обычно завещают друзьям себя не хоронить. Ждан немного постоял над телом, ничего не сказал, только вздохнул. Они своих всегда хоронят, но Генка, хоть и умник упрямый, понимает, что чужие обычаи лучше не нарушать.