Путь в Обитель Бога. Глава 19


Вечером мы опять ужинали трижды и хорошо выспались ночью. Когда встали, Ждан ещё выглядел вялым, ему досталось больше других, но я надеялся, что через пару дней он будет в полном порядке.

Нам с Тотигаем не однажды приходилось пополнять припасы в Бродяжьем лесу и на Старой территории по соседству. У нас имелись здесь излюбленные места — личные охотничьи угодья, право на которые никто не оспаривал по причине малолюдства здешних земель. С тех пор, как ибогалы разнесли вдребезги факторию Длинного Ствола, вздумавшего обосноваться тут и торговать с нукуманами и Харчевней дарами Бродяжьего леса, сюда заглядывали только редкие трофейщики, вроде того, труп которого мы нашли возле корабля.

Факторию мы обошли далеко стороной. Никому не хотелось туда заглядывать, хотя истерзанные кентаврами трупы давно истлели, да и сами строения фактории почти развалились. Длинный Ствол строил наспех, планируя вскоре возвести каменные склады на месте времянок и каменную же ограду вокруг них. Но жизнь, как говорится, внесла свои коррективы, и против завернувшего сюда отряда яйцеголовых не помогли ни оплетённый колючими лианами частокол, ни глубокий ров. И часовые стояли на своих местах, как рассказал один из двух чудом выживших, и были они, вроде, трезвые даже; да только все остальные бойцы Ствола упились до соплей как раз в ту злополучную ночь перед внезапным утренним штурмом. Завернул к ним накануне караван, гружённый лёгким и душистым нукуманским вином, от которого нукуманы лишь веселеют, а вот люди дуреют. С караваном шли женщины, — много женщин! — и ни одна из них застенчивостью не отличалась. Баб Длинный Ствол ох как любил, он и кличку-то получил вовсе не из-за своей любимой длинноствольной винтовки, а за выдающихся размеров член. Разведчики уже двадцать дней подряд неизменно докладывали, что в окрестностях всё спокойно, и не находили чужих следов. И загуляла вся фактория с караванщиками вместе, которые тоже поверили, что за частоколом, с выставленными часовыми и дозорами далеко в мехране, им ничего не грозит.

А ибогалы готовили налёт давно, и как-то ухитрились выследить все полевые секреты Длинного Ствола, оставшись незамеченными. Только один разведчик и выжил. Именно он потом вернулся в факторию, чтобы забрать второго уцелевшего — своего брата, лишившегося ума от увиденного и пережитого. Почему кентавры не казнили его — непонятно, может, по приказу ибогалов, для пущей острастки. Ему отрубили руки по локоть, прижгли культи в костре и ослепили. Остальных мужчин — тех, кого не угнали в рабство, распяли вверх ногами на частоколе. Женщин кентавры привязали к телегам и насиловали до смерти. Шёл как раз тот этап войны с ибогалами, когда они, отчаявшись победить нас быстро, решили людей застращать, лишить воли бороться дальше. Я сам однажды наткнулся на ферму, где ибогалы посадили хозяина на кол, а его жену прибили стальными костылями к стене дома, обрезав веки, чтоб не могла закрыть глаза. Во дворе валялись трупики двух маленьких детей, которыми кентавры играли в футбол вместо мячиков. И повсюду были развешаны таблички с надписями на разных земных языках: «Так будет со всяким, кто не подчинится добровольно». В фактории Длинного Ствола тоже было полно таких табличек, а ослеплённому сумасшедшему табличку пришили на голую спину проволокой. И после этого кто-то захочет убедить меня, что яйцеголовые — мои братья и их нужно любить? Ни в жизнь не поверю.

Мы с Генкой не раз спорили по этому поводу. Он утверждал, что и в человеческой истории подобное было; приводил в пример Гитлера и ещё кого-то. Я в старую историю Земли вникал не так хорошо, как он, однако достаточно, чтобы знать, что бывало всякое. Но чтобы вот так, целенаправленно строить свою цивилизацию на жестокости и презрении ко всем и вся — такого не случалось. Когда отдельные народы на кривую дорожку сворачивают, науськанные своими вождями, это хреново, слов нет, да только остальные государства могут дать им по шапке, как Гитлеру дали, и продолжают жить нормально. А когда всеобщее развитие потекло по дурному руслу, тут уж никакого спасу ни для чужих, ни для своих. Яйцеголовый в своей среде от рождения лишён права выбора, и стать он может только яйцеголовым и никем больше, поскольку ни о каких других идеях, кроме идей своего народа, он не имеет понятия. Перед Проникновением многие считали, что человечеству нужно объединиться, а вот, выходит, что разделение — это не так и плохо. Читал я как-то Библию, и мне запомнилось место, где Господь Бог смешал языки строителей Вавилонской башни, помешав им завершить проект. А пусти он всё на самотёк, так неизвестно ещё, чем бы у них кончилось. Наверно, Иегова и был первым противником глобализации.

Мы подошли к Бродяжьему лесу поздним утром. Как и все додхарские леса, он был почти единым организмом, нацеленным на то, чтобы сохранять как можно больше влаги под своими непроницаемыми сводами.

Лес начинался сразу, без всякого перехода, вырастая сплошной стеной из мехрана в том месте, где длиннейшие корни додхарских деревьев, у которых под землёй расположено гораздо больше, чем снаружи, могли дотянуться до грунтовых вод. Перепонки между голыми ветвями пропускали так мало света, что у земли всегда висел густой сумрак, разбавленный лёгким туманом. Лианы спускались вниз и поднимались вверх, и порой невозможно было разобрать, они ли это, или длиннейшие воздушные корни, росшие из стволов и ветвей вплоть до верхнего яруса. Кустарники выбрасывали вверх фонтаны тонких веток, цепляющихся за любую опору, что им попадалась по дороге, и вся эта растительная масса вздрагивала, еле заметно шевелилась, двигалась, шуршала, вздыхала и постанывала. Под ногами лежал толстенный мат прелых, мягких как вата ветвей, сброшенной чешуи, палых почек, гнилых лиан, и в нём тоже что-то шевелилось и двигалось.

Знакомая тропа, проложенная толстолобами, поддерживалась ими в хорошем состоянии. Высоко над нашими головами покрикивали крылатые мартышки. Поминутно кто-то невидимый срывался с места неподалёку от тропы и ломился в чащу. Птицы-древолазы ловко взбегали по стволам и повисали на ветвях вниз головой, с любопытством провожая нас взглядами. Живые лианы, похожие на змей, и длиннейшие тонкие змеи, похожие на живые лианы, переползали с места на место, почти неотличимые друг от друга. Бродяжий лес был населён очень густо. В бесчисленных маленьких озёрах обитали водяные драконы, по берегам болот росли настоящие, первобытные гидры и химеры стерегли в засадах добычу. А по соседству обитали ещё сотни и сотни самых диковинных существ и жили остатки уцелевших сарагашей, дальних родственников ойду и кийнаков, которые одни и могли бы рассказать всю правду о Бродяжьем лесе и других таких же местах.

Где-то здесь же пасли человечьи стада бормотуны, без устали пополняя их за счёт неосторожных путников, поэтому люди старались без особой надобности в Бродяжий лес не заходить, несмотря на всё его изобилие.

Где-то здесь же, под водой тихих омутов, спали на дне озёр и речушек первые выведенные ибогалами в Новом мире русалки. Маленькие жабры, расположенные за ушами и почти незаметные, могли обеспечивать их тела кислородом только в состоянии полного покоя. Словно живые сейсмографы, русалки улавливали кожей малейшие колебания почвы далеко от своего подводного логова, умея выделить среди них шаги человека.

Где-то здесь же нежились в дуплах огромных деревьев их сёстры-дриады, наделённые своими создателями невероятной и притягательной красотой. Где-то здесь же бродили первые лесовики — мастера подражания всевозможным звукам, крикам животных, человеческим голосам и бесплотному эху. Они могли шутя обмануть членов неосторожно разделившейся группы, увести их ещё дальше друг от друга, закружить в дебрях и навести на русалок и дриад. Доверчивый охотник шёл на брачные крики карликовых оленей, в надежде разжиться мясом, а выходил на берег озера, где на камне сидела сказочно красивая девушка с мокрыми волосами. Нет, у таких девушек никогда не бывало рыбьих хвостов. Зато всё остальное было в полном порядке.

Ежечасно поедаемая многочисленными животными растительность Бродяжьего леса восстанавливалась ещё быстрее. Здесь постоянно что-то плодоносило, расцветало, увядало, роняло съедобные почки и орехи с высоты среднего и верхнего яруса. Внизу копошились люди, потерявшие разум и человеческий облик, но с пробудившимися первобытными инстинктами. Они тупо жрали почки и орехи, умели мастерски прятаться от врагов и любого встречного, казавшегося им подозрительным. Сверху, с ветвей, за ними следили бормотуны — ждали.

Ждали, пока в их головах не прозвучит знакомый приказ, что пора вывести стада на окраину леса. Хозяева пришли — пришли хозяева! Будут отбирать материал для производства разнообразной домашней скотины…

Тотигай ворожбе бормотунов подвержен не был, Бобел после ибогальской обработки — тоже, а я был подвержен лишь частично. Оставался один Генка, за которым мы втроём надеялись как-нибудь уследить, поэтому и забраться в Бродяжий лес намеревались глубоко. У нас имелось своё излюбленное место рядом с небольшим озером, где возле трёх стоящих полукольцом скал из земли выдавалась каменная плита. Додхарские растения не пытались её пробить, взломать снизу, по причине обилия вокруг нормальной мягкой почвы. Там мы обычно и разбивали охотничий лагерь — из-за хорошей рыбалки в озере и близости к Границе, за которой можно было добыть земную рыбу и дичь.

Бобел шёл впереди, обрубая мечом свисавшие сверху лианы. Тотигай вёл разведку впереди, и мы часто устраивали короткие стоянки, давая отдых его больной лапе — бегать-то ему приходилось больше всех. Когда уже почти пришли, кербер вдруг насторожился и сказал:

— Мне лучше сходить в обход и глянуть следы на других тропах. Кажется, на нашей стоянке кто-то есть. Проклятье! Хоть бы слабенький ветерок с той стороны!

На стоянку мог попасть лишь тот, кто свернул в заросли наугад и наткнулся на скалы случайно. Или, напротив, тот, кто очень хорошо знал, где они находятся.

— Ты себе лапу окончательно собьёшь в этих дебрях, — возразил я. — Тьма всякой гадости почует запах свежих ссадин и обязательно к ним присосётся. Давай мы как-нибудь отсюда пойдём — аккуратненько.

— Как можно идти аккуратненько такой толпой? — сварливо проворчал Тотигай. — Один Генка топает как целое стадо толстолобов! Можно подумать, у него не две ноги, а сорок.

— Я ещё к новым ботинкам не привык! — попытался оправдаться Ждан.

— Будешь так шуметь — и не привыкнешь, — сказал Бобел. — Сожрут тебя вместе с ними, вот что.

— Но Бобел, они мне больше на два размера!

— Тому, кто всадит в тебя пулю и заберёт ботинки себе, они придутся впору, — сказал я. — Так обычно и бывает. Поэтому ты останешься здесь, а Бобел тебя покараулит. Бобел, если появится бормотун, подпусти его поближе…

— Понял, — сказал Бобел, снимая рюкзак и любовно поглаживая колчан с дротиками. Мысль использовать Генку в качестве наживки на бормотуна ему понравилась.

Ждан горестно махнул шашкой, расчищая себе место под деревом, и с размаху уселся на землю, привалившись к стволу спиной.

Бобел посмотрел на него осуждающе.

— У тебя что, на жопе броня? — поинтересовался он. — Посмотрел бы сперва, не прячется ли кто подо мхом.

— Да не было там никого!

Бобел пожал плечами:

— Теперь-то ясно, что не было.

Я тоже снял рюкзак. Поймав вопросительный взгляд Тотигая, кивнул ему, и мы пошли. Когда слишком долго живёшь в мире, где каждая ошибка может стоить увечий или смерти, понятие «перестраховка» перестаёт для тебя существовать. Лучше пять минут побыть перестраховщиком, чем стать трупом за те же самые пять минут.

Вскоре тропа вильнула влево, уходя прочь от невидимых пока скал, и мы вошли в лес так осторожно, как только могли. Прорубленный нами в прошлый раз проход давным-давно зарос — от него не осталось и памяти. Полуживые додхарские растения остерегаются переползать на свежие вырубки с неделю или около того, а после их уже ничто не удержит.

Мы старались идти осторожно и поэтому продвигались медленно. Свешивающиеся сверху щупальца вьюнков покачивались, тянулись к одежде и лицу, норовили обвить руки. Они тут же отставали, стоило мне обрезать пару побегов ножом, но через десяток шагов всё начиналось сызнова. Стлавшиеся по земле лианы цеплялись за ноги.

Почудилось, будто впереди кто-то переступил на месте. Тотигай напряжённо раздувал ноздри, пытаясь уловить запах в неподвижном воздухе. Скользкий голый побег с усиками на конце, елозивший по моему затылку, осмелел и вздумал обвиться вокруг шеи. Я не глядя провёл ножом над головой, и побег свалился вниз, отчаянно извиваясь.

Тотигай пошевелил ушами и смущённо посмотрел на меня. Он понял, кто занял нашу стоянку. Это понял и я. Но радоваться было рано. Нежданный гость не был врагом, однако мог пристрелить нас раньше, чем представимся. Поэтому Тотигай припал к земле, а я отступил за ствол ближайшего дерева и сказал:

— Да приветствует тебя Предвечный Нук, брат мой.

Я всей кожей ощутил, как нукуман за зелёной стеной из ветвей быстро и бесшумно повернулся в нашу сторону, наводя арбалет. Потом он облегчённо вздохнул и ответил голосом Орекса:

— Должно быть, я стал слишком стар. Скоро смогу обнаружить тебя лишь после того, как ты наступишь мне на ногу.

Я вышел из-за дерева и продрался через кусты. Площадка у скал была расчищена — её устилали порубленные на куски лианы. Большой плоский камень Орекс целиком освободил от затянувшего его плюща, и сейчас стоял прямо посредине, всё ещё держа в руках своё оружие. Когда мы вышли, он отложил его и заключил меня в объятия.

— Нет, Предвечный Нук не приветствует глухих растяп в своей Обители, — с грустью сказал он отстраняясь. — Он вышибет меня оттуда коленом под зад, и ждать нашей короткой и печальной встречи осталось недолго. Первый попавшийся мерзавец вскоре прикончит меня, пока буду любоваться цветочками. Я недостоин занять место в рядах вечно живых небесных бойцов, где гордо стоят бок о бок двуногие и четвероногие. Но вы оба, без сомнения, в своё время встанете по правую и левую стороны самого Нука.

— Это большая честь, да только я на небеса как-то не спешу, — ответил Тотигай.

— Туда никто не спешит, — развёл руками Орекс. — Но что ж поделать? Мы обычно попадаем в Обитель гораздо раньше, чем нам того хочется, и чаще всего совершенно неготовыми к встрече с Творцом… Рад видеть вас обоих. Жаль, что Бобел не с вами.

Последнюю фразу Орекс произнёс с еле уловимой вопросительной интонацией, и я поспешил его успокоить:

— Он с нами. В пятистах шагах отсюда. С ним ещё один человек, ты его знаешь. Генка Ждан.

— Храбрый воин, хотя и не вышел ростом, — кивнул Орекс, и его многочисленные косички вздрогнули. Мог бы поклясться, что вздрогнули сами по себе, совсем не в такт движению головы.

— Пойду приведу сюда этого храбреца, — сказал Тотигай. — Если он там ещё не до конца зарос вьюнком, пока Бобел высматривает бормотунов.

— Я слышал, ты искал меня, брат мой? — спросил Орекс, обращаясь ко мне.

— Да. Но не думал, что весть дойдёт до тебя так скоро. Нукуман, с которым я говорил, ехал в другую сторону.

— После нападения яйцеголовых на Харчевню он и его спутники решили, что в Херекуше должны об этом знать. Я встретился с ними неделю назад в Никке.

— Ты сам ехал в Харчевню, да? — догадался я.

— Что делать? Мой меч заржавел в ножнах, а приклад винтовки оброс мхом. Старейшины Херекуша говорят, что время войны ещё не настало, и я решил поискать воинов, готовых к походу, в других местах. Но прежде хотел повидаться с тобой.

«И подбить на новую драку с ибогалами, — закончил я про себя. — Даже не пробуй убедить меня в том, что твой интерес ко мне был бескорыстен, о мой шишкоголовый брат».

Едва проходил месяц с момента убийства последнего на его счету яйцеголового, как Орекс начинал жаловаться, что меч ржавеет, а винтовка обрастает мхом. Единственным способом привести оружие в порядок была война, а так как все многочисленные родственники и кровные побратимы Орекса давно переселились в Обитель Бога по причине безрассудной храбрости, ему обычно приходилось искать союзников на стороне. Старейшины Херекуша, среди которых было трое уцелевших от истребления кийнаков, предпочитали крепить рубежи самого Херекуша, над которыми у них и так не было полного контроля. Они, как могли, удерживали свободных нукуманских князей от новых походов в земли ибогалов и рассылали во все стороны разведчиков, пытаясь собрать рассеянных по просторам Нового мира кийнаков. Часть страны, расположенная за перевалом Ступень, почти опустела после сражений с яйцеголовыми перед Проникновением и сразу после него. Она была наполнена беженцами-людьми с разных территорий, и нукуманы там составляли меньшинство. С ними считались, их уважали, но они уже не имели реальной власти ни в Никке, ни в нескольких других исконно нукуманских городах. Короче, проблем хватало, однако Орекс считал, что наилучшим их решением будет истребление всех яйцеголовых Нового мира, и эта незатейливая жизненная позиция приводила к тому, что он почти не жил дома.

— Ты оставил коня в мехране? — спросил я, разглядывая сложенную у скалы упряжь.

— Конечно, — сказал Орекс. — Я лишь хотел проверить, когда вы в последний раз были здесь, оставить знак и запастись провизией на переход до Харчевни.

— Я вскоре собирался к тебе, — сказал я. — Нам с Бобелом нужны лошади, и у нас уже есть необходимая сумма.

— Вы могли получить их в любое время в долг, — ответил нукуман. — Разве может быть недоверие между братьями? Будь мой табун чуть больше, а голодных ртов в моём доме чуть меньше, я не только охотно подарил бы вам лошадей, но и счёл бы это за честь для себя… Так ты искал меня для покупки скакунов?

— Нет. Мы с Тотигаем раздобыли Ганум Зилар, — сказал я. — Теперь собираемся разыскать Колесницу Надзирателей.

Я коротко рассказал Орексу всю историю. Когда дошёл до фокуса Имхотепа с каменной плитой, спросил, что Орекс об этом думает.

— Не знаю, — покачал головой нукуман. — Наши старейшины ищут уцелевших кийнаков, но больше мне ничего не известно. Вели они переговоры с Имхотепом? Кто знает… Но если вели, то он им отказал. Ведь он так и остался при Харчевне.

— Зато сейчас он с нами, — сказал я.

Орекс в удивлении вскинул голову, и его косички нервно затрепетали.

— Сперва я хотел найти тебя для того, чтобы побольше узнать о Книге, — продолжал я. — Но теперь спрашиваю — не хочешь ли присоединиться? Имхотеп ничего не говорит о местонахождении Колесницы и обещает, что я сам её найду. Чует моё сердце, что искать придётся где-то в Херекуше или далеко за ним. Не зря мы столько времени шли на юго-восток. Не такой Имхотеп простофиля, чтоб заставить нас тащиться до самого Бродяжьего леса, а потом повернуть обратно. Перевал Ступень как раз на юго-востоке. За ним — нукуманские земли.

— Одного тебя там примут не хуже, чем тебя вместе со мной, — заверил Орекс. — Но если за вами гонятся яйцеголовые, то можешь быть спокоен, — я иду. Мы предупредим всех в Херекуше и устроим выродкам хорошую встречу на Дальних рубежах.

Конечно, я заранее знал, как он отреагирует. Орексу не нужно других причин для союза с нами, кроме двухсот ибогалов у нас на хвосте. А когда яйцеголовые окажутся у Дальних рубежей, старейшинам Херекуша волей-неволей придётся признать, что время войны уже настало.

— Когда выступаем? — осведомился Орекс, распрямляясь во весь свой немалый рост. — Я готов.

— Не так быстро, брат мой, — остановил его я. — Сперва пополним припасы и дождёмся Имхотепа.

Конечно, мне далеко до мудрости нукуманских старейшин, однако в стратегии я тоже кое-что соображаю. И тоже не прочь получить поддержку кийнаков — особенно таких, которые сами этого хотят.