Путь в Обитель Бога. Глава 24


— Не нравится мне здесь, — упрямо заявил Тотигай — уже в двадцатый раз с того момента, как мы добрались до подножия Табуретки Дьявола. — Это плохое место. Здесь бродят призраки умерших, и мы наживём беды.

— Призраки керберов или какие другие? — поддел я его.

Но травить Тотигая у меня не было охоты. Бобел выглядел сумрачно. Орекс неподвижно сидел на камне, поставив свою винтовку между колен. Раненый нукуман постанывал, поминая имена духов-покровителей Огненных гор. Он приходил в себя несколько раз, пока мы шли сюда, но ему было настолько плохо, что бедняга тут же скатывался в бред.

— Что если мальчишке не поверили? — гнул своё Тотигай. — Эти монахи пришлёпнут нас здесь как мух на тарелке. Ты посмотри, Элф, отсюда и отступить некуда, если они нападут.

Позади нас возвышался крутой склон Табуретки, по которому вилась проложенная неизвестно кем тропа. За горой лежала голая, как плешь, равнина. Впереди — именно там, откуда на нас и могли напасть, — высились отдельные скалы и беспорядочные нагромождения камней.

— Зачем им на нас нападать? — спросил я, разглядывая эту первоклассную естественную крепость. — Чтобы забрать наши винтовки и разрядники? Мы посулили им гору оружия бесплатно.

— А разве им помешает остальное? Они нас оттуда перестреляют в минуту. Надо было самим засесть там! Или хотя бы выставить в скалах дозорного!

— Или я совсем дурак, или в скалах уже сидит их дозорный, — возразил я. — Начнём готовиться к драке — драку и получим. Они ведь не знают точно, зачем нам в монастырь, — из-за раненого или ещё по какой причине. В ясновиденье Иеремии, я, знаешь ли, не верю. Сейчас его посланник следит за нами, а когда убедится, что мы враждебных намерений не имеем, подойдёт.

— Нет, когда он убедится, что мы полные кретины, последует залп с той стороны, — сказал Тотигай. — Ладно, пойду залезу на Табуретку. Всадники рода Хассиры тоже где-то здесь, рядом.

— А как же призраки умерших? — поинтересовался я. — Если их проклятые души слоняются у подножия, то уж на вершине, где временами покоится зад самого дьявола, меж ними не протолкнёшься.

Враждебно посмотрев на меня через плечо, Тотигай двинулся к началу тропы. Тропа эта уходила вверх столь круто и так тесно лепилась к скалам, что лишь кербер со своими когтищами смог бы вскарабкаться по ней до конца, не слишком рискуя свалиться. Тотигай пробыл на вершине совсем недолго и быстро скатился вниз, второпях сталкивая попадавшиеся на дороге камни, а потом прыгнул и полетел. Приземлившись почти возле нас, он отчаянно замахал крыльями, притормаживая, и по инерции пробежал ещё десяток шагов.

— На равнине яйцеголовые, — сказал он. — На самом горизонте, движутся в нашу сторону.

— Они пройдут мимо, — ответил я. — Ибогалы ищут свой потерявшийся авангард. Значит, пойдут в город.

— Они могут наткнуться на наши следы, — не согласился Тотигай. — Или учуют Книгу.

— Будем надеяться, что нет.

— Элф, мы же знаем, где проход!.. Даже я по названным тобой приметам смогу его найти. Пошли сразу в монастырь, раз уж нам туда нужно!

— И как нас там встретят?.. Тс-с-с! Смотри, вот и посланник.

Человек двигался со стороны скал — одет он был в такой же балахон, что и Сол. Оружия при нём мы не разглядели. Впрочем, под его хламидой можно было упрятать авиационный пулемёт вместе с боезапасом.

Он шёл не слишком быстро и не слишком медленно — с достоинством — и внимательно нас разглядывал.

— Меня зовут Енох, — представился он, останавливаясь перед нами. — Преподобный Иеремия шлёт вам благодарность за спасение Соломона и приглашает в нашу святую обитель.

Мне Енох не понравился. Был он молод, среднего роста, с азиатскими чертами лица. Наверно, в его венах текла хорошая порция китайской или монгольской крови. А в глазах горел фанатичный огонёк — это мне и не нравилось. И почему нет оружия? Хочет убедить нас в своей миролюбивости или действительно ничего не боится — здесь, вблизи от тайной тропы и своего монастыря?

— Вы должны идти за мной след в след, не растягиваясь, — сказал монах. — Проход очень узкий, и кто свернёт в сторону, может погибнуть. Когда подойдём к Границе, я завяжу вам глаза, и вы все возьмётесь за верёвку, привязанную к моему поясу. Керберу придётся надеть на голову мешок.

Тотигай громко фыркнул, показывая, как он относится к затее с мешком, но промолчал.

Енох повернулся и пошёл обратно к скалам. Тратить слова попусту он явно не любил. Я взял Коу за руку и сделал знак своим. Орекс и Бобел подняли самодельные носилки с раненым, на которые пошли две срубленные в одичавших ибогальских садах жерди и княжеский плащ самого Орекса. Тотигай замкнул группу, держась несколько позади, чтобы лучше видеть и нас, и всё окружающее. Через некоторое время Енох оглянулся, желая проверить, насколько точно мы соблюдаем его инструкции, увидел отставшего кербера, однако ничего не сказал.

Не прошли мы и четырёх сотен шагов, как я понял, что Енох ведёт нас куда-то не туда. Проход находился слева, а он шёл прямо и, судя по всему, сворачивать не собирался.

Я напрягся, стараясь возможно точней восстановить в памяти карту, показанную мне Книгой, и вдруг явственно увидел местность, по которой мы шли, только сверху, продолжая видеть и всё вокруг. Вот она, неподвижная белая река Границы, то разливающаяся Амазонкой, то усыхающая до ручейка… Книга впервые так быстро и адекватно отозвалась на мой призыв — и очень кстати. Я не ошибся. Енох действительно шёл не туда.

Тотигай догнал нас и побежал сбоку, поглядывая на меня с выражением, которое было нельзя истолковать двояко: «Ну? Что я тебе говорил?»

Я в ответ состроил гримасу, призванную навести его на мысль не вмешиваться в происходящее.

Граница была всё ближе, мы уже чувствовали на себе её дыхание. Волосы шевелились у меня на затылке, внутренности обдавало холодом. Коу, ещё недавно озабоченная только тем, чтобы подстроиться мне в ногу, перестала улыбаться и сжимала мою ладонь всё сильней. Тотигай смотрел на меня с возрастающей тревогой. Короткая жёсткая шерсть на его загривке топорщилась, под шкурой буграми перекатывались мышцы. Непроходимая Граница как бы предупреждала нас, что к ней лучше не подходить. Она не указывала точно, где начнутся неприятности, лишь твердила и твердила на одной и той же протяжной жутковатой ноте: «Стой! Остановись! Опасно! Опасно!»

Енох остановился только тогда, когда стало опасно по-настоящему. Если Книга не обманывала, мы находились у самого берега стоячей реки смерти. Рядом возвышался кривой каменный столб, очевидно, служивший для Еноха ориентиром. Ветер и дожди так источили скалу, что было непонятно, как держится массивная верхняя часть на нижней, отделённой от неё тонкой талией.

— Здесь я завяжу вам глаза, — сказал Енох. — Осталось совсем немного.

«Это факт», — подумал я, наблюдая за его движениями.

Он распахнул плащ и достал несколько лоскутов плотной материи, а с пояса снял привязанный к нему моток верёвки. Заодно я имел возможность убедиться, что никакого оружия под плащом нет.

— Придётся вам всем обвязаться вокруг пояса, — продолжал Енох. — Кербера я возьму на поводок. И предупреждаю ещё раз: если вы хотите остаться в живых…

Решив, что дослушивать необязательно, я выпустил руку Коу и без замаха врезал ему в челюсть. Не ожидавший удара Енох выронил верёвку и мешком свалился на землю. Тотигай в тот же миг оказался рядом и занёс над ним лапу с выпущенными когтями.

— Хотим ли мы остаться в живых? — рыкнул он. — Уверяю, что не имеем ничего против!

— Зачем ты хотел всех нас убить? — спросил я.

Енох молча, с неприязнью уставился на меня.

— Слушай, — сказал я ему терпеливо. — Я разговариваю с тобой только потому, что в случае нашей смерти ты и сам непременно умер бы. Вот я и хочу знать, за что ты так ненавидишь людей, которых встретил впервые.

Енох отвернулся, и губы его задвигались, точно он шептал молитву. Потом забормотал еле слышно — точно, это была молитва.

— Бог тебе не поможет, — заверил я его. — Он почему-то нередко покровительствует тем, кто творит нехорошие дела, но этот раз не в счёт. А если хочешь играть в молчанку, я отдам тебя Орексу. Ты знаешь что-нибудь о том, как нукуманы обращаются с неразговорчивыми пленными?

Енох сбился, умолк и невольно взглянул в сторону Орекса и Бобела, которые успели опустить носилки на землю. Судя по всему, о поднятой теме монах был наслышан достаточно.

— Говори, — подбодрил я его. — У нас мало времени, а у тебя его вообще нет.

— Проклятье на ваши головы, слуги сатаны! — завопил Енох. — Господь да покарает вас! Да гореть вам в геенне огненной!..

— Всё это не исключено, — не стал спорить я. — Но если ты сию же секунду не скажешь внятно, зачем хотел нас убить, то мы поджарим тебя ещё на этом свете.

Монаха затрясло, но, как я понимал, не от страха, а от злости. Он ничего не сказал, только ощерился, крепко сжимая зубы.

— Говори же! Мы лишь попросили милосердия для раненого. Мы обещали заплатить оружием. И мы никогда не встречались с тобой раньше. Так зачем?..

— Вы не заслуживаете милосердия! — прорвало Еноха. Он дёрнулся вперёд, приподнявшись на локтях. — Вы святотатцы, вам уготованы ад и погибель! Вы не смели прикасаться к тому, что принадлежит святым! Но Бог поругаем не бывает — вам не удержать Первоевангелие в ваших нечистых руках! Великий магистр, преподобный Иеремия…

Тотигай, продолжавший стоять над монахом в угрожающей стойке, не выдержал и с рёвом опустил вниз лапу, успев втянуть когти, но всё равно чуть не содрал с Еноха скальп. Монах схватился за голову, а у меня забрезжила смутная догадка. Достав из рюкзака Книгу, я показал её Еноху.

— Ты эту штуку имел в виду, правильно?

Енох с трудом сел, уронил измазанные в крови ладони на колени, и уставился на то, что я держал в руках.

— Думай быстрее! — гаркнул я, теряя терпение.

Взяв Книгу за торчавшую из неё рукоятку, я без всякой жалости отвесил Еноху пару оплеух справа и слева, каждый раз удерживая удар ровно настолько, чтобы не расплющить ему череп. Нам срочно нужно было знать правду. В любую минуту могли появиться другие монахи. Как-то же они планировали забрать Книгу себе? И тут меня осенило. Созерцатель! Монастырём действительно командует созерцатель, иначе как бы веруны вообще узнали, что Книга у нас?.. И только созерцатель мог без вреда для себя зайти далеко в непроходимую приграничную зону после того, как мы все погибли бы.

— И увидел я Верного и Истинного… — бормотал Енох. — Имя ему — Слово Божие… Из уст его исходил обоюдоострый меч, чтобы им поражать народы… И взял он скрижали Моисеевы, и соединил их, и вложил меч уст своих между ними…

— Знаешь, меня не волнует, что наплёл тебе Иеремия для того, чтобы ты уничтожил нас ценой собственной жизни, — сказал я устало, кладя Книгу на землю рядом с рюкзаком. — Как не волнует и то, насколько ваша секта исказила Апокалипсис. Я читал его только однажды, это было давно, и должен заметить…

— Не смей повергать в прах святыню, которая покоилась на престоле Всевышнего! — заорал Енох, пытаясь вскочить и метнуться в сторону Книги.

Тотигай рванул его назад, зацепив когтями плащ. Я подобрал верёвку, проверил её прочность и передал Орексу.

— Свяжи его так хорошо, как только можешь. Первоевангелие, значит… Ну-ну. Неплохая идея, если требуется навешать лапши толпе верунов… Слушай, Енох, мы тебя свяжем и оставим здесь, предоставив суду Господа, которого ты без конца поминаешь. Непроходимые Границы ночью расширяются. Успеешь до темноты перетереть верёвку о камни — спасёшься, хотя по-хорошему следовало бы тебя пристукнуть сразу. Окажется верёвка слишком крепкой — пеняй на себя, ты сам её принёс… Что у тебя во фляге? Вода? Отлично, тебе потребуется освежиться после тяжёлой работы, если доведёшь её до конца. Да, Орекс, заткни ему пасть его же тряпками. Готово?.. А где Тотигай? Только что был здесь.

— Полез на ту скалу, — ответил Бобел. — Хочет посмотреть, где яйцеголовые.

— Не сидит без дела… А вот и он.

— Плохие новости, Элф, — сказал Тотигай, подбегая ко мне. — Ибогалы не пошли в город — свернули, скачут сюда.

— Всё, убираемся к чертям… Ну что тебе, девочка? — Коу была рядом, цеплялась за меня, всхлипывала и тянула прочь. — Да идём мы, идём…

Вот ещё с кем беда! То мы попадаем в перестрелку, то Орекс пытает пленного, то я избиваю Еноха… Ну что девчонка видит каждый день? А ведь так продлится ещё не один день. Нет, прав был покойничек Генка — плохие мы учителя для неё.

Я повёл наш отряд к потайной тропе монахов прямо по опасной зоне. Имхотеп, помнится, говорил, что яйцеголовые не могут следить за перемещениями Книги вблизи от непроходимых Границ. Хорошо, если так — тогда им придётся искать наши следы. Причём делать это по соседству с верной погибелью.

Мы были в двух шагах от прохода, когда на нас из-за валунов с воплем бросился человек. Тотигай мигом сшиб его с ног, оскалился, намереваясь вцепиться в горло, но замер в нерешительности. Я подбежал к нему. На земле лежал Сол.

— Элф, Элф! — затараторил он, хватаясь за стоявшую на его груди лапу кербера. — Я пришёл, чтобы предупредить! Вы не должны идти вместе с Енохом!

— Да, мы уже знаем, — ответил я, делая знак Тотигаю.

Оказавшись свободным, Соломон быстро сел. Дышал он тяжело, на запястьях болтались обрывки верёвок. Я наклонился и принялся срезать их ножом.

— Твои единоверцы тебя связали. За что?

— Я не верю, что вы слуги сатаны, — решительно заявил Сол. — Слуги сатаны не выручают попавших в плен, они не станут заботиться о раненых. Я так и сказал преподобному Иеремии. Но преподобный…

— Сволочь он, твой Иеремия, — сказал я без обиняков. — Я был о нём лучшего мнения, но оно круто изменилось после знакомства с Енохом. Никогда не думал, что созерцатели бывают такими, но он — настоящая сволочь. Это ж надо так людям головы дурить.

— Элф, — осторожно обратился ко мне Сол, — а у вас правда есть Первоевангелие?

Я посмотрел на его запястья, кожа с которых была содрана едва не до костей. Видно, парень немало потрудился, освобождаясь от пут, и Господь был на его стороне.

— Первоевангелия у нас нет, — ответил я. — Но есть другая вещь, которой хочет завладеть ваш магистр. Кстати, где он?

— На заставе, — сказал Соломон, и тут же пояснил: — На тропе, с той стороны Границы есть застава. Преподобный выехал туда вчера вечером. Он и сейчас там, собирается сюда. Я сам видел, когда крался мимо.

«Считает, что мы уже мертвы, — подумал я. — Тогда не такой уж он и ясновидящий. Или тоже ничего не чувствует, пока мы поблизости от Границы?»

— Сколько там всего ваших людей?

— Четверо постоянно дежурят на заставе. И ещё несколько человек выехало из монастыря с магистром. Сколько точно, я не знаю, но преподобный не любит, когда его сопровождает большая свита. Всего будет… Может восемь, может десять.

Прикинув, что хуже, — около сотни ибогалов сзади или десяток верунов впереди, я без колебаний выбрал последнее и обратился к Солу:

— Послушай, мы сейчас уйдём отсюда — все, кроме девушки. Позаботишься о раненом? — Соломон кивнул. — И за девушкой присмотри тоже. Она побывала в лесу, у бормотуна… Понимаешь, что это значит? Вижу, понимаешь. Не отпускай её никуда, а мы быстро.

У Границ есть множество препоганых свойств, способных порушить любой оптимизм. Например, через них не передаются звуки. Мало того, что ты ничего не видишь на другой стороне, так ты ещё и не слышишь ни хрена. И нельзя высунуть голову с Додхара на Землю, чтобы посмотреть, что происходит на Старой территории. Или ты ещё здесь, или уже там.

Мы рисковали нарваться на Иеремию сразу после перехода, но и он рисковал не меньше, да ещё ничего не зная об этом. Раз четверо неотлучно находились на заставе, то он не мог взять их с собой, и перевес его команды над нашей был бы минимальным. Однако мы ни с кем не столкнулись. А вот заставу увидели сразу же.

Она перегораживала единственную тропу в ущелье, склоны которого поросли редким кустарником, тонкими осинами и кривыми низкорослыми соснами. За двести шагов от заставы ещё попадались большие, скатившиеся со склонов валуны, но перед самым укреплением тянулось открытое пространство. Монахи убрали оттуда все камни, использовав их для строительства стены в рост человека с разрывом посредине. Менее чем в десяти шагах они возвели ещё одну стену, края которой не доходили до склонов ущелья, и въехать на заставу можно было только зигзагом. Через полтораста шагов дальше по тропе возвышалась подобная же конструкция, а над всем этим господствовало расположенное выше по более крутому левому склону пулемётное гнездо. Стенка, защищавшая его полукольцом, была невысокой. За ней виднелся вход в пещеру.

Всё это я рассмотрел, забравшись высоко по левому склону ущелья. Здесь почти не было укрытий, но это означало, что наблюдатели на заставе менее пристально за ним следят. Добравшись до узкой лощинки, которую промыла стекавшая с гор вода, я оказался почти у заставы, но высоко над ней, и решил, что лучшей позиции нечего искать, иначе я рискую свалиться на головы монахов. Пулемёт отсюда не было видно, зато остальное — отлично. Доползший со мной до лощинки Тотигай облизнулся и выжидающе поглядел на меня.

— Слушай, — прошептал я керберу, — тебе придётся побегать. Слетай обратно через Границу, возьми Генкин автомат и все гранаты к подствольнику. Они в моём рюкзаке. Если не справишься с завязками, попроси Сола. Отдашь автомат Орексу — пусть расстанется со своей винтовкой, от неё внизу никакого толку. Начинаете по моему выстрелу. Я присоединюсь к вам как только смогу.

Мой план был не самым худшим из тех, которые мне приходилось осуществлять. Плохо было лишь то, что я никак не успевал спуститься к заставе одновременно с тем, когда до неё добежит моя троица внизу. Вторым слабым местом плана был вражеский снайпер. Судя по тому, с каким умением и предусмотрительностью монахи расположили заставу, они просто не могли не посадить снайпера на один из склонов. На правом имелось столько удобных мест, что я даже не подумал тратить время, рассматривая их через оптику. На моём склоне таких мест было меньше, но зато я не мог их видеть.

Вскоре я заметил Тотигая — он полз на брюхе промеж камней к тому месту, где засели Бобел с Орексом. В зубах у него был зажат Генкин «калаш». Потом моё внимание отвлёк шум на заставе. Там стояли осёдланные кони, людей видно не было. Наконец по отдельным звукам, доносившимся снизу, я догадался, что на заставе идёт богослужение, и проходит оно в пещере, возле которой стоял пулемёт. Ждать пришлось долго, но вот показался высокий человек с длинными чёрными волосами, доходившими ему почти до пояса; лицо скрывали борода и усы. По тому, как уверенно он шёл и как бросился вперёд один из монахов, спеша взять под уздцы самую рослую лошадь из шести, я понял, что это и есть Иеремия. Он и пять его спутников вскочили в сёдла, но выезжать не спешили, а ведь мы должны были напасть как раз тогда, когда всадники окажутся на открытом месте. Я полагал, что моя винтовка и пулемёт Бобела сделают своё дело, не оставив в живых никого, кроме коренных, так сказать, обитателей заставы, а Орекс тем временем постарается подавить пулемётное гнездо. Но Иеремия медлил: он говорил что-то стоявшим перед всадниками двум пешим. Сколько можно прощаться?.. И тут до меня дошло, что он произносит проповедь.

Очевидно, Иеремия, как и все мелкие диктаторы, обожал звук собственного голоса. Минуты шли за минутами, а он не думал давать сигнал к выступлению. Вот пустомеля! Однако я не мог не отметить, что пулемётчика он оставил в гнезде даже несмотря на проповедь. И ещё одного пешего не было видно, что косвенно подтверждало мою догадку о снайпере.

Не имея возможности ничем развлечься, я принялся рассматривать Иеремию в оптический прицел. Может, просто его шлёпнуть? У меня уже палец чесался, но убийство командира в данной ситуации не только не шло нам на пользу, но ещё больше всё осложняло. Терпение, Элф, терпение… Я на секунду отвлёкся, чтобы несколько раз моргнуть, — глаза устали, — а когда вновь взглянул на Иеремию, то обнаружил, что он смотрит прямо на меня.

В другой ситуации я бы решил, что он случайно повернулся в мою сторону. Но сейчас был уверен, что повернулся он не случайно: Иеремия знает, где я, знает, что в него целятся, и бог его знает, что он знает ещё. Чёртов созерцатель! Недолго думая, я нажал на спуск. И чтоб мне сдохнуть, если Иеремия не угадал момент выстрела и не уклонился, дёрнув коня в сторону. Я выстрелил во второй, потом в третий раз, но достал его только с четвёртого, да и то потому, что конь под ним ясновидящим не был и не знал заранее, в какую именно сторону надо скакнуть. Пуля ударила Иеремию в плечо, но из седла его не выбила. Пешие монахи метнулись в укрытие, всадники пытались успокоить дыбившихся под ними полудиких лошадей, напуганных щелчками пуль о камни вокруг. Двое соскочили с сёдел и бросились под защиту стен. Я пустил в Иеремию пятую пулю, шестую — промах, промах! Такого со мной ещё не случалось. Снова попал я аж с восьмого раза, но не в созерцателя, а в то место, где монахи хранили взрывчатку. Бес её знает, зачем она лежала посреди открытой площадки под брезентом, — наверно, просто не успели перенести её, куда хотели. Рвануло так, что Иеремию подбросило вверх и швырнуло через стену заставы вместе с лошадью, а остальных всадников разбросало в стороны. Один из них сразу вскочил и побежал к пулемётному гнезду, резко свернув в бок, когда в гнезде взорвалась выпущенная Орексом граната.

Слишком увлечённый стрельбой по Великому магистру, я не сразу заметил, что сам нахожусь под обстрелом. Пуля ожгла мне спину, содрав кожу, и следом ещё одна ударила в скалу совсем рядом. Скатившись на дно лощины, я быстро пополз вниз, осторожно высунулся и стал осматривать противоположный склон. Краем глаза я заметил внизу Бобела и Орекса, бежавших по открытому месту к заставе; далеко их опередив, туда же мчался Тотигай. Он первым достиг прохода во внешней стене и, расправив крылья, перемахнул через внутреннюю, обрушившись сверху на одного из всадников, пытающегося поднять с земли свою лошадь.

Чужого снайпера я всё ещё не видел — зато он прекрасно видел меня. Пуля сбила ветку с чахлой сосёнки рядом; я опять нырнул в лощину, сполз вниз на три своих роста и рискнул выглянуть из-за камней, что едва не стоило мне дырки в голове. Но теперь я засёк его позицию, и позиция, надо сказать, оставляла желать лучшего, как и его меткость. Первый же мой выстрел оказался удачным, и я с облегчением перевернулся на бок, меняя почти пустой магазин на полный. Господи, как же просто воевать с обычными людьми…

Снизу неслись чьи-то вопли, автоматные очереди, рёв Тотигая; вовсю работал пулемёт Бобела. Я поспешно запрыгал вниз по склону, и был на полдороге, когда бой на заставе стал стихать, а когда спустился, всё уже закончилось. Тотигай вскочил на стену, захлопал крыльями и прошёлся по ней взад-вперёд, показывая мне, что застава наша и можно гулять где хочешь. Не останавливаясь, я полез на противоположный склон проверить снайпера. Вдруг я его только ранил, и он потерял сознание.

Действительно, я только ранил его. Но сознания он не терял. Впрочем, это не имело значения.

Моя пуля попала в оптический прицел его винтовки, прошла насквозь и влетела в голову стрелка вместе с тем, что захватила с собой по дороге. Куска черепа с правой стороны не хватало, через отверстие виднелось кровавое месиво, глаз вытек. Как монах мог оставаться жив с этим ранением, да ещё так долго, я не понимал.

— Да поразит тебя Иисус, — прошептал он. — Будь ты проклят… Будь проклят.

— Не буду, — сказал я ему. — Но твои приятели перед смертью наверняка проклинали тебя — разве можно было так меня прошляпить, когда я полз по склону от самой Границы у тебя на виду?

— Я был на богослужении. Телом был здесь, а душой — там, внизу, и молился со своими братьями. Я слушал проповедь преподобного — слушал сердцем. Тебе этого не понять, отверженный…

— Никогда. Я бы на твоём месте следил за подходами к заставе.

Не желая дальше препираться с умирающим, я подобрал его винтовку, швырнул вниз и стал спускаться. На богослужении он был! Нет, никогда не понять мне верунов… Милосерднее было бы добить беднягу, но рука не поднялась. Он и так должен был отдать концы с минуты на минуту. Может, молитву предсмертную читает, а я его прерву.

Перейдя Границу, я нашёл Сола там же, где его оставил. Коу сидела в сторонке, с любопытством поглядывая на чужого. Раненый нукуман бредил.

— Он совсем плох, — сказал Соломон. — Как жаль, что я не лекарь.

— Слушай, малыш. — Я помолчал, собираясь с мыслями. — Мы только что взяли вашу заставу штурмом. За нами гонится отряд яйцеголовых, и после встречи с Енохом нам больше ничего не оставалось. Погибли твои единоверцы… Поверь, нам ничего от вас не было нужно, кроме как раненого оставить. И сейчас я тебя ни о чём не прошу, кроме одного: помоги донести носилки до заставы. А дальше мы сами.

— Кто из заставных погиб? — вскинул голову Сол.

— Все. И те, кто был с Иеремией, тоже.

— А Иеремия? — спросил он, и я машинально отметил, что парнишка уже не ставит перед именем магистра слово «преподобный».

— Этот — самым первым, — ответил я.

— Не может быть! — Сол вскочил на ноги. — Этого не может быть, он бессмертен! Он говорил, что не умрёт, но вознесётся на небеса с великой славой вслед за Иофамом, когда придёт время!

— Ну, можно считать, что он и вознёсся, — сказал я.— Не скажу, что со славой, но вознесло его основательно. Если пойдёшь со мной, сам увидишь. Поможешь?

— Да. Правда, этот нукуман всё равно обречён.

— Наверное. Но мы-то должны сделать то, что должны? Бери носилки.

— Я другое хотел сказать, — поправился Сол, подходя к носилкам. — Просто надежда на его выздоровление была бы напрасной.

— А я давно уже ни на что и не надеюсь. Поднимаем…

Первым, кого мы увидели, войдя на заставу, был сидящий на конском трупе Орекс. Он прижимал обе руки к животу, между пальцами сочилась кровь.

— Вот и всё, брат мой, — сказал он, поднимая голову, когда мы с Солом опустили носилки рядом с ним. — Мне жаль, что я должен покинуть тебя в дороге, но дальше вам придётся идти без меня. А мои походы окончены. Путь пройден…

— Что за глупости, ты поправишься. А ну, покажи…

— Не стоит, Элф. Я на своём веку видел множество ран и сам получал их. Мне осталось сказать совсем немного слов… а дела уже позади. Но я умираю, как и подобает воину Бога — на поле боя. Расскажи моим сыновьям, как я погиб.

— Да, Орекс. Если мне доведётся их увидеть.

— Ты их увидишь! — Нукуман говорил с трудом, на лбу выступили крупные капли пота. — Я верю, что ты найдёшь Колесницу Надзирателей. Я верю, что ты сумеешь в неё войти. И когда ты её найдёшь… В ней заключена страшная мощь! Поклянись, что ты обратишь её против яйцеголовых и сотрёшь с лица Додхара их города, что будешь преследовать их в мехране, в горах, на Старых территориях!.. Я знаю, ты так и поступишь, но хочу услышать это от тебя. Дай клятву, мой брат, дай клятву!

— Клянусь.

— Не щади никого… пусть сердце твоё будет крепко. В кодексе стратега Абада сказано: «Трижды блажен тот, кто бросит их младенцев в огонь и развеет прах по ветру». И это правильно. Нам не жить с ними в одном мире. И никому не жить…

Осуждать Орекса за подобные предсмертные желания я не мог. Правда нукуманов была выкована тысячелетиями смертельного противостояния с противником, примирение с которым невозможно. И всё же на душе будто стервятники нагадили. Не люблю я таких разговоров.

Тотигая давно не было на гребне стены — он вскарабкался по склону и следил за тропой в обе стороны. Нукуман на носилках застонал, приподнял голову и тут же уронил её обратно. К нам подошёл Бобел.

— Удалось разжиться на две ленты, — сказал он. — Пулемёт у них был точно такой же, как и у меня. А в пещере полно противопехотных мин и самодельной взрывчатки.

— Иеремия собирался блокировать взрывами тропы, которые мы обнаружили в горах, — несмело вмешался Соломон. — А то, что не удастся завалить, он хотел минировать.

— Что за тропы? — заинтересовался я. — Куда они ведут?

— Всех я не знаю. Одна начинается в четырёх тысячах шагов на пути к монастырю и уходит на север. А другая — прямо за этим гребнем. Она идёт вдоль Границы на восток.

— За гребнем, говоришь, — пробормотал я и обратился к Бобелу: — Возьми столько мин, сколько сможешь перетащить через гребень… — Но тут же спохватился: — Ах, нет, нам же теперь двоих нести. Не получится… Тогда вот что — сооруди вторые носилки, длинные. Положим на них Орекса и кинем несколько мин в ноги. А первые носилки потащат Сол и Коу. Проводишь нас до тропы, Сол? Или хочешь вернуться к своим?

— Вам никого не придётся нести, — прервал меня Орекс.— Не стоит тратить силы на тех, кто вскоре услышит приветствие Предвечного Нука. Может ли быть лучшее кладбище, чем поле битвы, и лучший тагот, чем сложенный из тел убитых врагов? Мы с моим братом с Огненных гор останемся здесь.

— Погоди, Орекс, погоди. Позволь нам хотя бы попытаться…

— Нет, Элф. Ты сам знаешь, что это бесполезно. Отнесите носилки с раненым в пещеру. А я… Я, надеюсь, дойду сам.

Нукуман попытался встать, продолжая держаться за развороченный пулями живот. Его лицо свело судорогой, но он не застонал. Мне пришлось его подхватить, и Орекс с трудом выпрямился.

— Вот, Элф. Это последняя дорога, которую мы пройдём вместе… Помнишь, сколько дорог мы с тобой прошли?

— Помолчал бы ты. Тяжело ведь тебе говорить.

— Молчать мне сейчас ещё тяжелее. Глупая душа никак не хочет расставаться с телом, страшась встречи со Всевышним, что обличает во мне жалкого труса и презренного греховодника. И когда, как не перед смертью, воин Бога может говорить сколько хочет, без риска прослыть пустословом?.. Ты не увидишь моей кончины, но, клянусь, ты её услышишь. О, это будет громкая кончина…

Мы вошли в пещеру.

— Сколько здесь взрывчатки, Бобел? — спросил Орекс.

— Всем хватит — и нам, и тебе, — не очень тактично ответил тот.

— Прекрасно. А теперь идите. А я, если хватит сил, ещё спою гимн Предвечному Нуку.

— Очень нужен Нуку твой гимн…

— Я знаю, что ему не нужен. Зато он нужен мне. Прощай, Элф. Прощай, Бобел. Уходите же!..

Бобел вопросительно взглянул на меня. Ну почему последнее слово всегда за мной?

— Бери мины, — сказал я ему. — Мы уходим.

Бобел оглядел запасы монахов.

— Пожалуй, я возьму всё, — решил он. — И часть взрывчатки тоже. Эти ребята хотели минировать дороги — пусть теперь сами попробуют ходить по таким… Что, Орекс? Ты против?

— Мне всё равно, — ответил нукуман. — Бери, раз вам нужнее. Оставь немного, чтобы я мог завалить вход.

— Конечно. Я всё приготовлю. Тебе останется лишь…

Я вышел не дослушав. Бобел ценит чужую жизнь ровно так же, как свою, то есть ни во что не ставит, и бывает на удивление бесчувственным.

Снаружи ко мне подошёл Сол. Парень успел подобрать автомат одного из убитых. Оружие он держал так, что я невольно напрягся, — не взбрело ли ему в голову поквитаться за единоверцев? Но Сол был подавлен, а его взгляд — грустен.

— Ты спрашивал, хочу ли я вернуться в монастырь, — сказал он. — Но мне нельзя возвращаться. То, что Иеремия умер, ничего не значит.

— Догадываюсь. Но думал, что ты захочешь пойти ещё куда-нибудь.

— Куда? — спросил Сол. — Со времени смерти моего наставника, отца Иосифа, монастырь был мне домом. Да и раньше тоже.

— Тогда ты зря ушёл. У нас совсем нет дома. А Еноха мы и так раскусили.

— Нет, не зря! — возразил Сол. — Я ведь не знал. А если б знал, то ушёл бы всё равно.

Вздохнув, я повернулся к склону, на котором прятался Тотигай, и помахал руками, подавая знак.

С начала похода мы потеряли уже троих. Имхотеп, Генка… И вот-вот умрёт Орекс. Зато к нам присоединились Коу и Соломон. Ну и замена… Если так пойдёт дальше, я скоро превращусь в воспитателя детского сада.

Бобел, на что уж здоров, нагрузился так, что ему пришлось отдать свой пулемёт Коу. Тотигай удивлённо посмотрел на его рюкзак и поинтересовался, не собирается ли он заминировать все тропы Нового мира.

Когда мы перевалили через гребень, до нас донёсся взрыв и грохот обвала. Я невольно вздрогнул.

Да что там — вздрогнул. Меня дёрнуло так, что едва винтовку не выронил, хоть и ждал этого взрыва всю дорогу от заставы.

Конечно, меня к разряду нервных людей не отнести, но слышать стук комьев земли по крышке гроба твоего друга всегда тяжело.

Тем более что сейчас это были очень большие комья. Каменные.